Мы погружены в эти детали, но редко анализируем более масштабные вопросы. К примеру, что делает одну моду мужской, а другую женской? Почему какие-то предметы одежды считаются смелыми и авангардными, а другие консервативными или сдержанными? Что делает высокие каблуки легкомысленными и сексуальными, а обувь на плоской подошве практичной, но скучной? Мы принимаем незначительные решения по поводу посадки, кроя и украшения нашей одежды, но почти никогда не задаемся вопросом относительно ее базового дизайна.
Две тысячи лет назад политик, отправляясь обсуждать государственные вопросы, облачился бы в одеяние с драпировкой, которое мы сегодня называем тогой. Семьсот лет назад политические лидеры и представители элиты все еще носили одеяния с драпировкой, не слишком отличавшиеся от тоги. Но большинство сегодняшних политиков носит брюки – одежду варваров или крестьян, по мнению древних, – и удлиненный пиджак из той же ткани с лацканами, так называемый деловой костюм. Когда и как произошли эти изменения? Никому и в голову не придет надеть халат или тогу на важную встречу, но во многих традиционных профессиях женщинам приходится отказываться от брюк в пользу платьев или юбок. А ведь оба эти предмета гардероба – в своем роде одеяние с драпировкой, произошедшее от древней тоги.
Все это и многое другое мы принимаем как должное. Такие масштабные тренды-долгожители организуют общество и формируют наше самовосприятие. Они часто становятся предметом недвусмысленных правил – дресс-кодов, – которые одновременно определяют, что значит одежда и когда и кому ее можно носить. Чтобы увидеть эти масштабные тренды, нам необходимо посмотреть на изменения в моде на протяжении длительного периода времени. Не сезонов, лет и даже десятилетий, а веков. Изучение подобных правил, регламентировавших эти перемены на фоне исторических событий, помогло мне понять, что значила мода тогда и что она значит сегодня для нас. Я понял, что мода – это не только одежда. Она выполняет две значимые функции: коммуникации и самоидентификации.
Мода является способом передачи через одежду идей, ценностей и стремлений. Наша одежда объявляет о том, кто мы, что для нас дорого и к какой социальной группе мы принадлежим или хотим принадлежать. Иногда такое послание бывает очевидным и прямым, как, например, полицейская форма, олицетворяющая власть. В других случаях оно может быть фигуральным и более скрытым. Так, например, джинсовая куртка в стиле панк-рок, украшенная заплатами и английскими булавками, олицетворяет бунтаря-щеголя.
Не так очевидно, но, возможно, более важно то, что мода способна трансформировать наше ощущение себя и нашего места в обществе. Я бы назвал это созданием себя (self-fashioning), позаимствовав термин у историка Стивена Гринблата. Одежда может изменить наше самовосприятие и повлиять на наше обучение, развитие и ощущение своих возможностей. В определенном смысле мы становимся тем, для чего мы одеваемся.
Наша одежда тренирует нас для определенной социальной роли. Она дает нам уверенность или лишает нас мужества, выпрямляет спину или заставляет сутулиться, дает ощущение физического комфорта и поддержки или мешает и раздражает. В этом отношении, вопреки старой поговорке, одежда действительно делает мужчину (или женщину, поскольку одежда издавна установила эту разницу). Наша одежда становится частью нашего тела, отражая и формируя нашу личность, и либо помогает нам приспосабливаться к различным социальным ролям, либо затрудняет этот процесс.
Очевидным примером этого служит женская одежда середины 1800-х годов с пышными объемными юбками, оборками и жесткими корсетами. Женские наряды не только давали понять, что женщины – это декоративные объекты, ценившиеся в основном за их красоту, но и лишали женщин возможности двигаться быстро и легко. Подобная одежда затрудняла для них некоторые виды физического труда, что, в свою очередь, служило «доказательством» меньшей компетентности женщин по сравнению с мужчинами. Большинство женщин настолько привыкли к дресс-кодам того времени, что они чувствовали себя комфортно только в такой одежде.
Это привело к тому, что они и сами стали считать себя беспомощными и декоративными: одежда определяла их социальную роль и, в конечном итоге, их восприятие себя. Приведу другой пример воздействия одежды на самовосприятие. Психологические исследования 2012 и 2015 годов показали, что люди, которые носят белый лабораторный халат[11] или хорошо одеты для собеседования[12], продемонстрировали лучшее абстрактное мышление, чем люди такого же интеллектуального уровня, но одетые в джинсы и футболку.
Дресс-коды – это ключевое доказательство двух социальных функций одежды: коммуникации и самоопределения. У понятия «дресс-код» двойное значение. Код – это правило, регулирующее действие или поведение, например закон. Но кодом называют еще и правило или формулу, позволяющие интерпретировать или расшифровывать текст. Таким образом, дресс-код – это правило или закон, которые регулируют, как мы одеваемся, и которые контролируют значение нашей одежды. В 1967 году семиолог Ролан Барт использовал некоторые дискуссии об одежде в журналах о высокой моде как руководство для понимания обычной, повседневной одежды[13].
Он обнаружил, что каждая деталь в ансамбле – воротник сорочки, длина юбки, цвет, узор, ткань – могут выражать страсти, стремления, фантазии и убеждения. Модный журнал предложил неполный словарь значения одежды. Это было одновременно описание существовавших модных практик и инструкция, чтобы улучшить их и сделать более утонченными. Мной движут такие же амбиции при изучении дресс-кодов. Они упрощают зачастую зашкаливающую сложность привычек в одежде, потому что принимают форму правил. Так как дресс-код должен быть конкретным в своих разрешениях и запретах, он, как и статьи о моде, делает подразумеваемое и неосознанное значение одежды ясным и преднамеренным.
Когда дресс-код требует или запрещает определенный предмет одежды, он подразумевает часть его социального значения. Дресс-код, исключающий «непрофессиональную» одежду, одновременно подчеркивает, что, каким бы ни был этот предмет одежды, он не профессионален.
Дамские головные уборы в виде ободка являются модными и неформальными по сравнению со шляпками, прикрывающими макушку, кольца для носа – более авангардные, чем серьги-гвоздики. Дресс-код может быть Розеттским камнем в расшифровке значения одежды. Мы можем прийти к пониманию того, как люди воспринимают предмет одежды, посмотрев на правила, которые его разрешают или запрещают. Иногда дресс-коды достаточно ясно определяют значение одежды, которую они регулируют. К примеру, в эпоху Возрождения некоторые дресс-коды определяли, что красный или фиолетовый цвет символизируют благородное происхождение. Другие дресс-коды указывали на то, что украшения и роскошное декорирование – это признаки сексуальной распущенности.
Более того, эти дресс-коды не просто отражали существовавшие ранее ассоциации между одеждой и социальным статусом, сексуальной моралью и политическим положением, они их усиливали и временами даже создавали эти ассоциации. Они меняли отношение людей к тем, кто носил такую одежду, и то, как носившие ее люди воспринимали себя. Определением социального статуса одежды действительно можно изменить формирование индивидуального восприятия себя.
Вспомните, к примеру, психологический эксперимент с белым халатом. Он также показал, что люди, надевшие идентичные халаты, не показали лучшие когнитивные показатели, если им заранее сказали, что это халат художника, а не лабораторный халат.
В 1974 году, за год до того, как стать кандидатом на пост председателя Верховного суда США, Джон Пол Стивенс написал следующее:
«С самых ранних времен организованного общества… внешность и одежда всегда были субъектами контроля и регулирования, иногда с помощью обычаев и социального давления, иногда с помощью законов… Точно так же, как индивиду интересно выбирать среди различных стилей внешности, так и у общества есть законный интерес в том, чтобы ограничивать осуществление этого выбора»[14].
Приведу в пример дело «Миллер против школьного округа № 167». Учитель частной школы, носивший вандейковскую бородку (остроконечная бородка наподобие той, которую носил фламандский художник Антонис ван Дейк), нарушал тем самым дресс-код школы. Судья постановил, что «стиль одежды и прически [это] вопросы относительно незначительной важности», и отверг жалобы Миллера на то, что дресс-код нарушал его конституционные права.
Я не знаю, заслуживал ли Миллер того, чтобы сохранить место учителя математики, или нет. Но я против того, чтобы внешность и одежду считали незначительными. Эта мысль слишком распространена среди юристов, ученых и других людей, занятых весомыми проблемами и серьезными делами. Большинство юристов выбирает безопасный и неброский профессиональный наряд, тогда как стереотипные интеллектуалы демонстрируют, назовем это так, модное равнодушие к моде.
В лучшем случае об одежде типичного преподавателя можно сказать, что она намекает на высокоинтеллектуальное презрение к своему гардеробу. Этот предрассудок сделал любое серьезное изучение одежды абсолютно внеклассовым. В самом деле, много лет назад, когда я впервые написал о дискуссиях по поводу дресс-кодов, я тоже пришел к выводу, что они действительно слишком тривиальны, чтобы заслужить внимание юристов или судов[15]. Сегодня я буду настаивать на том, что одежда – это достойный предмет для исследований, анализа и даже внимания закона как любая другая форма искусства или средство самовыражения.
В этой книге я попытался рассмотреть эти темы глубже и более детально, подчеркивая важность внешнего вида человека в политической борьбе за равноправие и личное достоинство. Также я изучил долгую историю попыток контроля над этим с помощью дресс-кодов. На протяжении веков дресс-коды принимали форму законов. В Средние века и в эпоху Возрождения законы об одежде определяли ее соответствие социальному статусу. Законы американских рабовладельческих штатов запрещали чернокожим одеваться «выше их статуса». Законы общественных приличий требовали от мужчин и женщин носить одежду, соответствующую их полу. Эти законы вдохновляли и усиливали свод правил, окружавших одежду.