Но учитель вдруг спросил:
— Сам написал?
Тут Серёжа мог соврать, что не сам, не он написал, а ему кто-то всё это подстроил, а кто и когда — неизвестно. Но учитель смотрел очень серьёзно, и Серёжа сказал, что сам.
— После уроков зайди в седьмой «а». У тебя пять уроков?
— Пять, — растерянно сказал Серёжа.
А сам подумал: «Неужели родителей вызовет?»
Серёжа ужасно боялся замечаний в дневнике. Хотя замечаний ему почти не писали, а родителей так и вообще не вызывали никогда.
Однажды, когда он учился в третьем классе, он шёл по коридору, и вдруг рядом с ним свалилось со стены расписание уроков. Расписание было в большой деревянной раме за стеклом, стекло с грохотом разбилось, осколки валялись по всему полу, а Серёжа стоял около этого расписания и не знал, что делать.
Тут с лестницы выбежала учительница, схватила Серёжу за руку и повела в кабинет к директору.
Директора в кабинете не было. А учительница, она только недавно преподавала в школе и не знала, что Серёжа Костров отличник и расписание ему бить ни к чему, эта учительница стала вести допрос.
— Ты разбил? — говорила она.
— Не я, я мимо шёл, — отвечал Серёжа и плакал.
— Не реви. Я вижу твои лживые слёзы. Ну сознайся. Сознайся, и я тебя прощу, — уговаривала учительница. — Самому легче же станет.
Но Серёжа не сознавался.
Серёжа долго плакал. Учительница то пугала, что из школы его исключат и из пионеров тоже могут, если он не сознается, то, наоборот, упрашивала его и чуть сама даже не заплакала.
Наконец пришёл директор.
Директор ходил в старой военной шинели со снятыми погонами и опирался на палку. Он медленно, будто не видя учительницы и заплаканного Серёжи, повесил шинель, потом сел на стул, прислонил к углу палку и сказал:
— Плакать не обязательно. Спокойно расскажи, как всё случилось. Только спокойно.
Серёжа рассказал.
Директор поверил и отпустил.
С тех пор Серёжа не бегал по школе, а ходил медленно, особенно обходя расписание, стенгазету и всё другое, что висит на стенах. Ещё он боялся ту учительницу. Если он видел её в конце коридора, то старался спрятаться подальше, в туалет, на лестницу или ещё куда-нибудь. А при встрече с ней отворачивался, делая вид, что не замечает.
Писать стихи
Если бы учитель написал замечание или бы сказал: «Зайдёшь к директору», — никто в классе не удивился бы.
А тут — в седьмой «а».
— Может, бить тебя там будут? — сказал Валентин Борисов, когда урок кончился и учитель ушёл. — Это его класс, воспитательский.
Борисов был здоровым и толстым даже, он с трудом умещался за партой и подраться любил.
— Пошли втроём, — предложил Гоша Захарьян.
Весь класс побежал вниз по лестнице в раздевалку, а Серёжа Костров, Борисов и Гоша — наоборот — поднялись по лестнице вверх.
— Стой, — сказал Борисов, — я на разведку пойду.
Он крадучись подошёл к седьмому «а», приоткрыл двери, заглянул. И сразу отскочил, потому что в коридор из класса вышел учитель.
— И вы тоже! — обрадовался он. — Заходите.
Серёжа не понял, чему учитель обрадовался, но в класс вошёл. С ним вошли Борисов и Гоша Захарьян.
В классе на разных партах, вероятно кто на какой хотел, сидели человек десять. Были два рослых восьмиклассника, несколько семиклассников, а одна девочка — совсем маленькая. Если бы не галстук, Серёжа подумал бы, что она из первого класса.
— К нам пришло пополнение, — сказал учитель. — Вы тоже стихи пишете? — спросил он Борисова и Гошу.
— Мы?.. Не знаю, — сказал Гоша.
— А чего, пишем, — перебил его Валентин Борисов.
А Серёжа понял, что не наказывать его позвал учитель, а на занятие кружка поэтов. Вот куда они попали.
— Даю задание, — сказал учитель, когда все сели и стало тихо, — написать… — он было задумался на секунду, — написать про маму.
— Про чью маму? — спросил кто-то.
— Про свою, про чью же, — ответил один из рослых восьмиклассников.
— Просто про маму, — учитель посмотрел на часы, — даю десять минут.
— Что, стихи придётся писать? — проворчал Борисов, который, как на уроке, сел рядом с Серёжей.
— Сам болтал, сам и пиши, — сказал Гоша.
А Серёжа молчал. Он изо всех сил старался придумать стих про маму и ничего не мог написать.
Все, у кого не было бумаги, подходили к столу учителя и брали листки в косую линейку. Некоторые ходили по нескольку раз. Это сбивало Серёжу с мыслей. Скоро учитель начал посматривать на часы. Все принялись спешно писать. Даже Борисов писал что-то, даже Гоша, а Серёже писать было нечего. Написал было: «Наша мама», но зачеркнул.
— Всё, — сказал учитель, — читаем по порядку.
Восьмиклассники написали по большому стиху. Оба стиха были про мамины руки.
Серёжа не очень вслушивался в то, что читали другие. Он всё ещё старался придумать что-нибудь. Вот прочитал уже Гоша Захарьян, вот Борисов встаёт. Почему-то Серёжа хорошо запомнил, что прочитал Борисов:
Мама гладит чемоданы
Раскалённым кирпичом.
Книжный шкаф решал с диваном.
Как прикинуться врачом.
После этого стиха все долго смеялись. А потом учитель подошёл к Серёже.
Наверное, учитель всё понял.
— Ничего, — сказал он Серёже, — в следующий раз напишешь.
Потом учитель прочитал знаменитые стихи про природу и объяснил, как красиво они звучат.
И на этом занятие кончилось.
— Так я записываю вас троих, — сказал учитель, когда они уже были у двери.
Гошина знакомая
А когда Серёжа, Борисов и Гоша шли из школы, Серёжа увидел Олю Сорокину, девочку с красным шарфом. Она шла им навстречу, потом заметила их и направилась прямо к Серёже. Серёже страшно стало. И руки и ноги у него перестали слушаться, он остановился и стал смотреть, как Оля подходит. Она подходила, а он смотрел на неё.
И вдруг она поздоровалась с Гошей. И Гоша тоже поздоровался. Они заговорили о каком-то дяде Пете и об Инне Макаровне.
Серёжа с Борисовым стояли чуть в стороне. Оля Сорокина на них и не смотрела, а только разговаривала с Гошей.
— И чего она болтает? — сказал Борисов.
Наконец они кивнули друг другу, и Оля пошла дальше.
— Кто это? — спросил Серёжа, не глядя на Гошу Захарьяна. — Сестра?
Хотя ясно было, что сестрою она Гоше быть не может никак, Гоша был чёрным, он приехал из Армении, а Оля — светлая, даже волосы почти совсем белые.
— Так, — махнул Гоша рукой, — мы вместе праздники встречаем. У нас мамы подруги.
— А я думал, сестра, — снова сказал Серёжа.
— Она из сто шестьдесят девятой.
— Да ну! — сказал Борисов. — Я в эту школу на гимнастику хожу.
Он всем любил рассказывать про свою гимнастику. И сейчас тоже — стал рассказывать, замахал руками, потом остановился, и взмахнул ногой. Но Серёжа его не слушал.
Неудача
В одном классе с Серёжей учился Толя Кубарев. И Серёжа придумал план, в котором участвовал Кубарев и Борисов.
Есть такая узкая улица, которая идёт от Харьковской до Площади Александра Невского. Это — Тележная. На Тележной улице жила девочка с красным шарфом, Оля Сорокина. Серёжа несколько раз шёл за нею следом из магазинов, и всегда она заходила в один и тот же дом.
Серёжа вот что придумал.
Оля Сорокина будет идти по Тележной. Поздно, темно, ветер. На улице, как всегда, никого.
Вдруг из-за угла выбегают двое людей и хватают её за руки.
— Попалась, — говорят, — от нас не уйдёшь.
Но тут появляется он, Серёжа, и спасает её.
Люди сопротивляются, но он легко справляется с ними обоими.
Гордый, спокойный, он идёт с нею рядом, и они разговаривают. Могут про Гошу для начала, если говорить будет не о чем.
Конечно, лучше бы подошёл для этого дела сам Гоша, а не Кубарев, но нельзя — он знакомый.
А Кубарева Оля не знает. И Борисова тоже не помнит, конечно.
Кубарев сразу согласился. Он собирает конверты с картинками, и Серёжа ещё весной подарил Кубареву пять иностранных конвертов с нерусскими подписями.
Борисов сначала не хотел.
— А вдруг она закричит? Там милиция близко.
— Зато милиционеров нет, я проверял, — убеждал Серёжа.
И вот все они трое пришли на Тележную улицу и стали ждать появления Оли. Оля обычно в это время ходила в булочную за булкой.
Потом, когда Оля появилась, Серёжа спрятался в подворотню, а Кубарев и Борисов медленно пошли к ней навстречу. Они поравнялись с Олей и, так же как тренировались на Серёже, схватили её за руки.
— Ага, попалась, — сказал Кубарев.
— Пустите, — негромко проговорила Оля, но визжать не стала.
— Попалась, — снова сказал Кубарев.
Борисов молчал, и что делать дальше, Кубарев не знал.
Но тут появился Серёжа.
Он быстро пошёл прямо на них и ещё издалека закричал:
— Вы что это к человеку пристали! Ну-ка отпустите!
Борисов сразу отпустил. Было видно, что он и уходить уже собрался.
— Тебе говорят, — сказал Серёжа Кубареву.
— Ты, курносый, потише, — ответил Кубарев притворно грубым голосом.
У Серёжи нос был маленький, и он не любил разговоры об этом. Слова Кубарева его задели.
— Я тебе покажу курносого. Через забор сейчас полетишь, зелёное пальто! — сказал он.
Кубарев стеснялся своего пальто, потому что носил его много лет, чуть ли не с первого класса, и оно было совсем старым.
— Дурак, курносый дурак, — ответил он Серёже.
— А ты крокодила зелёная. По улицам ходила большая крокодила, — пропел Серёжа слова из известной песни.
Борисов слушал всё это, равнодушно глядел на них, молчал и дышал носом.
Оля Сорокина тоже молчала. Она с удивлением смотрела то на Серёжу, то на Кубарева.
Потом она легко выдернула свою руку, которую всё ещё держал Кубарев, и пошла к дому.
— Все вы дураки, — сказала она не поворачиваясь.
Она шла медленно и спокойно, но никто из троих не побежал за нею вдогонку.