— Осень у нас называют золотой, — ответил несколько озадаченный Севка.
— И у нас золотой, только у вас — потому что листья на деревьях как золото, а у нас золото на полях вызревает.
— Знаю. В школе сто раз проходили. Это хлопок — «белое золото». А вы русский или узбек?
— Да кто его разберёт. Вроде бы как русский, а всю жизнь живу в Самарканде. С тобой говорю по-русски, а с узбеком могу по-узбекски. Ещё таджикский знаю. Песни на всех языках петь могу. А невеста у меня узбечка — Зулейхой зовут.
— Уже город?
— Угу.
— Мигом домчались.
Полуторка загромыхала по булыжникам узких мостовых. Вдоль тротуаров потянулись нескончаемые заборы — дувалы, из-за которых едва виднелись одноэтажные кибитки-дома.
Саша затормозил около калитки такого размера, что она казалась просто случайной заплатой на грязно-белой, плохо оштукатуренной стене.
«Ну и дом», — подумал Севка, вылезая из машины.
Однако за дувалом оказался большой, чисто прибранный двор с деревьями и цветниками. Земля во дворе была укатанной и твёрдой, как асфальт. Справа стоял белый одноэтажный домик с плоской крышей и узкими окошками, прикрытыми тяжёлыми деревянными ставнями.
— Мехмонхона — гостевая. Тут мы и живём, — сказал Борис Яковлевич, кивнув в сторону домика. — Точнее, живём мы в саду, а в гостевой держим вещи.
Они свернули влево и пошли по тропинке между деревьями. На ветках деревьев, как свечи на ёлках, тянулись кверху крепкие красные цветы.
— Гранаты, — сказал Борис Яковлевич, — а вот и наши хоромы.
Они поднялись по ступенькам на длинную широкую площадку — суфу[4]. Над площадкой вились виноградные лозы с толстыми резными листьями и усиками, закрученными в сложные спирали. Всё это держалось на кольях, вбитых по краям суфы. Внизу был расстелен брезент. На нём лежало семь спальных мешков. Саша ночевал в машине.
«Хорошо спать на суфе, — подумал Сева. — Жаль, что виноград ещё не поспел».
Потом он знакомился с участниками экспедиции, потом все сели ужинать.
Последним впечатлением этого длинного дня были очень чёрное небо и очень жёлтые звёзды. Небо казалось перевёрнутым. Звёзды висели низко и были каждая величиной с кулак.
Глава II
На другой день был понедельник.
По понедельникам на заставе проходили учения со стрельбой. Работать было нельзя, и выходной день археологов был перенесён на понедельник. Поэтому, когда папа разбудил Севку, все ещё спали. Только Борис Яковлевич проснулся. Он откинул клапан спального мешка и зашептал очень громко:
— Значит, Андрей, до площади прямо, а там возьмёшь левее по Алишера Навои[5]. Минут пятнадцать, не больше.
— Найду, спи.
Севка понял, что речь идёт о школе, и заторопился — занятия начинались в восемь утра по местному времени.
По улице они шли быстро, почти бегом. Севка ворчал:
— Город называется. Ни троллейбусов, ни трамваев. Ни одного настоящего дома, сплошные кибитки, да и тех не разглядишь за дувалами. Дувалы грязные, хоть бы побелили. Мостовая узкая, какие-то канавки ненужные, и народу никого нет.
Андрей Петрович слушал, слушал. Потом ему надоело.
— Не с той ноги ты встал, что ли? Или забыл, что мы в Средней Азии? Дувалы высокие, чтобы тень была большая. Улицы узкие, чтобы воздух в них втягивался, как в трубу, чтоб прохладно было. Канавки, говоришь… Мог бы догадаться, что это арыки. Придёт время поливки садов и огородов — в них воду пустят.
— А почему дувалы грязные?
— Сухо здесь, пыли много, песку. Да ты лучше посмотри, какие ворота в этих дувалах.
Ворота и калитки, в самом деле, были замечательные — крепкие, деревянные, сверху донизу покрытые резными узорами.
— Ну ладно, ворота красивые. А почему людей нет?
— Во-первых, есть.
— Разве это люди? — Севка кивнул на двух мальчуганов лет четырёх или пяти. Оба были в тюбетейках, в длинных брюках, но без рубашек и босиком. С деловым видом мальчишки барахтались в пыли.
— А это? — Папа показал на женщину, появившуюся из-за угла.
— Это называется не «люди», а «редкие прохожие».
— Упрям ты, Всеволод. Сколько жителей в Ленинграде, помнишь?
— Четыре миллиона.
— А здесь сорок тысяч, в сто раз меньше. Из-за жары здесь жизнь начинается раньше, и все уже давно на работе.
— Здравствуйте, — сказала женщина.
— Доброе утро, — ответил Андрей Петрович.
— Разве ты её знаешь? — спросил Севка, когда женщина прошла мимо.
— Нет. И она нас не знает. Просто видит, что мы приехали к ним в город, вот и приветствует нас, как гостей. Согласись, что это вежливо.
— Если бы все ленинградцы принялись здороваться друг с другом, жизнь в городе просто остановилась бы, и весь транспорт тоже остановился бы.
— С этим не поспоришь. Однако смотри, на площади и здесь народу предостаточно.
— И дома трёхэтажные, хоть и не совсем современные, но всё равно похоже на город. И магазинов полно.
Севка стал читать вывески, протянувшиеся вдоль окон-витрин первых этажей, и чуть с ума не сошел. «Саноат моллари» — было написано на одной, «Болалар дуньё» — на другой.
— Посмотри, — сказал он, дёргая за рукав Андрея Петровича, — что это за бред такой?
— Ты о чём?
— Да вот эти вывески. Написано по-русски, а смысла никакого.
— Торопливый ты человек, Сева. Ничего до конца разглядеть не умеешь. Наверху по-узбекски написано, а внизу по-русски. «Саноат моллари» значит «Промтовары», «Болалар дуньё» — «Детский мир».
— Почему тогда по-узбекски написано русскими буквами?
— Потому что раньше узбеки писали по-арабски, а в годы советской власти у них появился алфавит из русских букв.
— Тогда понятно.
Улица Алишера Навои была совсем современная. Вдоль асфальтированных тротуаров стояли настоящие пятиэтажные дома с балконами из разноцветных кирпичиков. Перед домами росли деревья. Школа находилась за сплошной стеной толстых ветвистых акаций. Школьное четырёхэтажное здание ничем не отличалось от Севкиной ленинградской школы. И внутри всё было так же. По лестнице бежали ребята. Одни неслись вверх, другие — вниз. Когда противоположные потоки сталкивались, то в воздухе мелькали портфели. Потом пробка рассасывалась, и ребята бежали дальше, кому куда надо.
«Всё как в Ленинграде, — недовольно подумал Севка, — и коридор такой же, и двери в классы такие же».
Отец находился в учительской, а Севка стоял и смотрел. Наконец ему удалось обнаружить любопытный факт, явно местного значения: у многих девчонок волосы были заплетены не в одну, не в две, а в десять или, может быть, в тридцать косичек.
«Сколько надо времени, чтобы подёргать за каждую?» — успел подумать Севка, прежде чем прозвенел звонок.
В класс он вошёл вместе с Гульчехрой Хасановной. Она была воспитателем, как Вера Степановна, и так же, как Вера Степановна, преподавала историю. Только Гульчехра Хасановна была молодая, тонкая и очень красивая. Особенно красивыми у неё были волосы, чёрные-пречёрные. Глаза тоже были чёрные и немного раскосые, брови, как нарисованные, — дугой, кожа смуглая, а на щеках румянец.
«Ну и учительница, — подумал Севка, — прямо Шамаханская царица».
— Ребята, — сказала Гульчехра Хасановна, — пожалуйста, познакомьтесь, — это Сева Клюев. Он приехал из Ленинграда вместе с археологами и будет учиться у нас всю последнюю четверть. Думаю, что за два месяца вы успеете не только познакомиться, но и крепко подружиться.
Ребята принялись разглядывать Севку, а он никого не стал разглядывать — ему было как-то неуютно. Только одну девчонку, всю в завитках, он успел заметить, и то, наверное, потому, что она его не разглядывала, а нарочно смотрела в сторону и что-то шептала своему соседу.
«Задавала», — подумал про неё Севка.
Посадили его рядом с другой девчонкой — белобрысой и толстощёкой. У Севки у самого светлые волосы, а у этой — даже ресницы были соломенного цвета.
— Как тебя зовут? — спросил её Севка.
Девчонка ответила не сразу:
— Тоня, а можно Соня.
Севка опешил: «Тоня или Соня? Что она, имени своего не знает или ненормальная какая-нибудь?» — но переспросить не успел: Гульчехра Хасановна начала урок.
Стоило ехать за тридевять земель, чтобы всё было так же, как в Ленинграде. На уроках учителя объясняли, а потом спрашивали; иногда сначала спрашивали, а потом объясняли; ребята шушукались и схлопатывали замечания; на переменах все носились, а дежурные убирали класс. Севку никто ни о чём не расспрашивал. Его соседка всё время молчала и сидела, уставившись в одну точку. На последнем уроке ему стало совсем скучно. Он вынул из портфеля веблей-скотт — единственное оружие, которое он взял с собой, и стал думать, что из таких пистолетов стреляли в Средней Азии во время Гражданской войны.
— А ну-ка покажи! — Девчонка с двумя именами взяла пистолет прямо у него из рук, как будто он был её собственный.
— Интересно, очень, очень даже интересно, — зашептала она, обращаясь неизвестно к кому. — Очень, очень интересно.
Она шептала так громко, что Ариф Арифович оторвался от карты.
— Шарипова.
Никакого ответа.
— Шарипова, я к тебе обращаюсь!
Соня-Тоня прикрыла пистолет книгой и нехотя выползла из-за стола.
— Чем ты занята?
— Ничем.
— А всё-таки?
Никакого ответа.
— А всё-таки?!
— Воспоминаниями.
Вот так словечко загнула! Хорошо ещё, про пистолет ничего не сказала. Обидно было бы, если б географ его отнял, да и замечание в первый день получить не хотелось. Успеется.
Соня-Тоня, не дожидаясь разрешения, сползла на место и села, подперев кулаками свои толстые щёки.
Ариф Арифович вздохнул и стал водить указкой по карте.
Наконец уроки кончились. Севка пошёл домой. Свернув с площади, он увидел кудрявую девчонку и того мальчишку, что сидел рядом с ней. Они шли по самой середине улицы, а между ними шла настоящая немецкая овчарка с чёрной холкой и низко опущенным хвостом. Севка пошёл за ними и всё смотрел на овчарку. А потом разозлился и стал их обгонять.