Второй хипеш случился месяца через полтора после первого. Прихожу после ужина к "тубикам". Спрашиваю: "А где Виктор?" Геннадий Темин, 20-летний сиделец, порвавший с уголовщиной, но тоже общавшийся с компанией Тигра, отвечает: "Нет Виктора! И больше не будет. Кончился Виктор!" Я оцепенел, стал требовать объяснений. Дали такую версию: Семенов сел играть в лото (разновидность азартной карточной игры), проигрался и отказался платить долг. Таких блатные называют "фуфлыжниками", им даже в наказание отрезают уши. Сидел там за картами здоровый бугай, он врезал ему доской по пояснице, по почкам. Семенов упал, скорчившись от боли, а потом вернулся и с силой ударил одного из игроков: "Вот так! Я с вами буду расправляться поодиночке".
В душе мне было абсолютно наплевать на их воровские правила, которые я презирал, но вслух стал убеждать их, что Семенов никогда "фуфло не двигал", и что случившееся — недоразумение. Я стал искать Виктора по зоне, потому что та компания (она обросла сторонниками) грозилась изувечить его. Смеркалось. До отбоя оставалось четверть часа. Я увидел Виктора, подозвал Ситко, и тут же на нас уже мчалась группа мстителей (за того, кого ударил — тоже в отместку, Виктор). Они набросились на Виктора, мы с Ситко обняли своими телами Семенова, я орал: "Прекратите. Он ни в чем не виноват!" Мы как бы загородили нашего друга от ударов, потому что нас БИТЬ БЫЛО НЕЛЬЗЯ. Во-первых, мы — в авторитете, за нами большая кодла. Во-вторых, мы с Ситко ни в чем не виноваты. Они, как могли, били его через наши головы, но, в общем, это были скорее ритуальные удары. Должны же они были отмазать "своего". Та компания была пестрая: партизан, шурик, их земляки. К счастью, ударили в рельсу: в 10 часов вечера — отбой.
В 10 мы все, как штык, должны быть под одеялом в своей секции на своей койке. Все остановились. Мы расцепили Виктора. Та сторона уже заботилась о будущем: "Что, на вахту пойдешь? Жаловаться ментам?!" — "Да вы что? — заревел я. — Мы никогда не ходим на вахту. Виданное ли дело, чтобы наш человек обратился к чекистам за помощью?" Они успокоились. Моему слову верили. Мы с Леней Ситко довели Виктора до его барака.
К счастью, в этот предотбойный момент ему особенно не досталось: все-таки мы помогли, физически мешая его бить. Встает вопрос: а что же мы с Ситко сами не стали драться с нападавшими? В том-то и дело, что с формально-лагерной точки зрения (честно говоря, с уголовно-лагерной точки зрения — кодексы разных контингентов как бы взаимно вклинились друг в друга) по изложенной версии Семенов был не прав. Он двинул "фуфло" — не заплатил карточный долг. А не заплативший карточный долг в лагере (конечно, в уголовном лагере, но уже и на "семерке" эти правила многими приняты) приравнивается к стукачу. Просто драться за "фуфлыжника" уже немыслимо, потому мы и приняли такую форму защиты, обняв и загородив его. Это означало: мы лагерные законы признаем, "фуфлыжника", в принципе, осуждаем, но Виктор нам, во-первых, друг, а во-вторых, мы не убеждены в его виновности.
Через несколько дней выяснилось следующее: оказывается, когда садились за игру, договорились, что проигравший уплатит "с ларька", то есть, как только в зоне появятся продавцы, через день-два-три проигравший покупает на свои пять рублей продукты и отдает их тому, кто выиграл. В азарте игры все об этой договоренности забыли, даже и Семенов забыл. А потом все вспомнили. Значит, Семенов ни в чем не виноват. Он должен был заплатить долг не сразу, встав из-за стола, а через несколько дней, когда в зоне будут торговать. А вот тот бык, что двинул Семенова доской по пояснице, — злостный нарушитель договоренности. Игра происходила на территории "тубиков", и Тигру стало стыдно, что он не заступился вовремя за Виктора. "Они договорились платить с ларька?" — вскипел он от ярости и побежал к быку. Тот был едва ли не втрое крепче и здоровее Тигра, но в лагере всё решает дух, а физическая сила — на втором месте. Тигр двинул виновника хипеша доской, отскочил в сторону, провел черту по земле и сказал: "Перейдешь черту — отрежу уши!" Тигр в бытность свою отрезал не только уши, но и головы (по его версии, за стукачество). И это все знали. Ему было всё нипочем. Прежде всего, он не жалел себя, и его в итоге боялись и слушались. Потирая окровавленное место, здоровяк чего-то недовольно бурчал, но черту не переступил. Кстати, уголовники в ссоре всегда тщательно следят за потоком брани: терпят любые оскорбления, кроме двух: "козел" (педераст) и "ментовский сотрудник" (стукач). В случае этих слов — немедленное: "Докажи!" И, в общем, тот, кто оскорбил зря, оклеветал, в уголовной зоне получал "перо" (то есть нож под ребра).
Самое светлое воспоминание о 7-й зоне у меня связано с одним чудным диаконом, большим молитвенником, верным Христовым воином. Однажды он исповедовал меня. Мы сидели поодаль наедине, и я говорил, потупясь, начистоту. Перебрав, кажется, все грехи, он вдруг спросил меня: "А в партии был?" — "Нет, никогда". — "А в комсомоле?" — "Был. Меня потом исключили за несоветские взгляды". — "Был?" — мой дьякон встрепенулся, задумался и долго молчал. Наконец, глубоко вздохнул и сказал: "Ну, ничего. Бог простит". Я понял, что мое пребывание в комсомоле с 14 лет до 20-ти было самым значительным грехом моей жизни — словно печать антихриста… А мы еще рассуждаем о сохранении мавзолея, об идолах по стране, о метро "Войковская" и проч., и проч. И хотим хорошей жизни под символом преисподней…
СОСНОВКА-2
Под новый, 1966 год, был большой этап с 7-го лагпункта на 11-й. Я вернулся на Явас, туда, где был мой друг Ильяков, а поэт Игорь Авдеев уже освободился. Авдеев (он умер в 1991 году, я могу об этом писать свободно) был певцом террора. Считал, что это единственное эффективное средство в борьбе с диктатурой. Этому средству посвятил много стихов. Помню, как-то с воли мне сделали запрос: даю я в принципе на это "добро" или нет? "Добро" я не дал, рассказал Игорю, и он сильно сетовал на меня за это: "Ребята рвутся в бой, а ты удерживаешь! Оппортунист!" Был у него друг Альгис Игнотавичюс, кажется, они поладили на этой идее. Игорь с каким-то особым чувством отмечал день освобождения Альгиса на волю (тот освобождался с другой зоны). Но шли годы, и об акции Альгиса газеты не сообщали. Потом кто-то написал, что тот часто пробует вина в одном кафе в Каунасе и увлекся философией экзистенциализма… Словом, то, что двигало и вдохновляло в зоне, на воле бездействовало.
По возвращении на 11-й я затерялся, то есть меня потеряло начальство, потерял нарядчик. Я каждое утро добросовестно выходил на вахту, ждал, когда мою карточку возьмет в руки нарядчик и выкликнет мою фамилию. Меня не выкликали, я, разумеется, не возмущался бюрократизмом, не качал свое право на труд, а довольно весело возвращался к себе. Понял, что меня перепутали с каким-то стариком-инвалидом. Да и поселили меня со стариками, между прочим, не на верхней койке, а на нижней (в той секции не было второго яруса). Проход слева, проход справа (от койки), одно удовольствие. Но в секцию я не шел, потому что стукачи сразу донесут, что молодой (мне было 27 лет) не работает и живет в инвалидном бараке. Я брал книгу и отправлялся в библиотеку в читальный зал. А вечером с шумом возвращался в секцию, словно с работы. Так я забрал у родного Советского государства недели две, двенадцать или четырнадцать рабочих дней. Кто-то из стукачей наконец меня выследил и донес. Утром после развода меня стали искать: "Осипов, к начальнику!" Я лег на койку, накрывшись бушлатом, и решил урвать хотя бы этот день. Шестерке (т. е. дневальному из штаба) реку: "Не могу, плохо чувствую!" Через пару часов дневальный пришел снова: "Иди, Иоффе злой!" Иоффе был заместителем начальника лагеря по оперчасти, словом — второй человек среди лагадминистрации. Еврей Рафалович как-то заговорил с ним на идиш, так тот посадил земляка за "провокацию" в ШИЗО: нечего вовлекать в сионистский заговор. Иоффе злой… Я поднялся и пошел в штаб. Да, меня действительно перепутали. "А что же вы сами-то не запросились на работу?" — спросил Иоффе. "Я что, умнее начальства?" Наказывать меня было не за что. Со следующего дня я натягивал обивку на стулья.
Но — недолго. 23 февраля 1966 года меня дернули на этап. Одного. Этап из одного человека — вот это номер! Три солдата доставили меня к поезду, провезли от Яваса до Сосновки и высадили. Но не в ту большую зону, где я совсем недавно провел год, а в другую, малую зону, по другую сторону железной дороги — в ИТУ ЖХ 385-7/1. Словом, Сосновка-2.
Это была религиозная зона. Здесь сидели исключительно за религию: православные, истинно-православные, старообрядцы, иеговисты, баптисты, пятидесятники, субботники — человек четыреста, кажется, в трех бараках. Меня доставили на вахту. Начался шмон (обыск). Такого тщательного шмона я не помнил со времени следствия, т. е. с пребывания в Лефортовской тюрьме. Вывернули все: перебрали тетради, конспекты, отобрали все репродукции из журнала "Огонек" на евангельские темы. Если был изображен Иисус Христос, Пресвятая Богородица, хотя бы письма Рафаэля или Тициана — все это было беспощадно изъято. Журнал "Огонек" оказался крамолой в политзоне богоборческого государства…
РЕЛИГИОЗНАЯ ЗОНА
Исправительно-трудовое учреждение ЖХ 385/7-1, куда я прибыл в феврале 1966 года, было предназначено преимущественно для лиц, сидевших за свои религиозные убеждения. Но для того, чтобы верующие испытывали дискомфорт, начальство подбрасывало пяток не то что уголовников, но этаких приблатненных крикунов, громко на всю зону оравших что-нибудь срамное. А в основном, как я уже сказал, здесь тянули срока православные и истинно-православные, баптисты и баптисты-инициативники, рассорившиеся между собой две секты иеговистов, трясуны, субботники, пятидесятники. Последние были очень активны. Помнится, на заре перестройки они ломились в Америку, имея предсказание, что эта земля — Россия — вот-вот станет пепелищем после ядерного пожара. И некоторые мои хорошие знакомые всячески ратовали за скорейший выезд несчастных пятидесятников в сытую и благополучную страну, а власти упорствовали. Наконец, правда восторжествовала: сектанты переселились в Новый Свет, оставив своих ревностных ходатаев в покинутой земле ждать геенны огненной. Ни вздоха, ни сожаления в адрес друзей-ревнителей!..