Отблески пустоты воспламеняют предметы, брошенные на берегу жестяные банки и автомобильные катафоты, подобно тому, как закат зажигает окна. Река как целое не существует, путешествовать — безнравственно, — утверждал, путешествуя, Вейнингер. Впрочем, река — старый учитель дао, проповедующий на ее берегах о великом колесе и просветах между его спицами. Во всяком путешествии есть хоть малая толика юга, неспешно текущие часы, отдохновение, колыхание волны. Не заботясь об оставшихся на его берегах сиротах, Дунай течет к морю, к великому убеждению[5].
2. Донауэшинген против фуртвангена
Здесь берет начало главный рукав Дуная, — гласит надпись на висящей у истока Брега старой табличке. Несмотря на лапидарность подобного заявления, многовековой спор о том, где находятся истоки Дуная, продолжается по сей день, с ним и связано ожесточенное соперничество между городами Фуртванген и Донауэшинген. Еще больше запутывает дело смелая гипотеза, выдвинутая недавно Амедео, известным седиментологом и тайным летописцем всяческих заблуждений, согласно которой Дунай берет начало в водопроводном кране. Не пересказывая накопившуюся за тысячелетия научную литературу по этому вопросу, начинающуюся с предшественника Геродота Гекатея Милетского и кончающуюся продающимся в киосках журналом «Меридиан», заметим, что на протяжении столетий принято было считать, что Дунай проистекает из неведомого источника, подобно Нилу, в водах которого он отражается и с которым сливается, — если не in re, то уж, по крайней мере, in verbis[6], в сравнениях и параллелях между двумя реками, которыми во все времена изобиловали комментарии ученых мужей.
Истоки Дуная изучали, высказывали свои предположения, излагали имевшиеся сведения Геродот, Страбон, Цезарь, Плиний, Птолемей, Псевдо-Скимн, Сенека, Помпоний Мела, Эратосфен; предполагалось или утверждалось, будто истоки Дуная находятся в Герцинском лесу, у гипербореев, в Пирене, в стране кельтов или скифов, на горе Абноба, в Гемперии. Другие гипотезы говорят о раздвоении реки, один рукав которой впадает в Адриатическое море, а другой, согласно разноречивым описаниям, в Черное. Если от истории или мифа, повествующего о том, как аргонавты спустились по Дунаю до Адриатики, перейти к доисторической эпохе, ориентироваться становится еще труднее — оказываешься среди чего-то гигантского, громового, скрытого от глаза, в титанической географии: Urdonau, то есть пра-Дунай бернского Оберланда, истоки которого находились на месте нынешних вершин Юнгфрау и Эйгера, первозданный Дунай, в который впадали пра-Рейн, пра-Некар и пра- Майн и который в середине третичного периода, в эоцене, где-то шестьдесят — двадцать миллионов лет назад приблизительно там, где сегодня находится Вена, впадал в пролив Тетис, первозданный материнский океан, в сарматское море, покрывавшее всю Юго-Восточную Европу.
Амедео, нечувствительный к архаике с ее индогерманскими префиксами, предпочитает не думать о пра-Дунае и вмешивается в сегодняшний спор между Фуртвангеном и Донауэшингеном — двумя шварцвальдскими городками, расположенными в тридцати пяти километрах друг от друга. Как известно, по официальной версии истоки Дуная находятся в Донауэшингене, жители которого клянутся, что это та самая и никакая другая река. Со времен императора Тиберия маленький родник, бьющий у этого холма, прославляли как исток Дуная. К тому же в Донауэшингене сливаются две реки — Брег и Бригах, место их слияния (по общепринятому мнению, которое подтверждают туристические путеводители, государственные учреждения и фольклор) и есть начало Дуная. Первые строки реки, которая создает и объемлет Миттель-Европу[7], написаны в старинной княжеской резиденции, как и замок Фюрстенберг, как и дворцовая библиотека с рукописями «Песни о Нибелунгах» и «Парцифаля», как пиво, названное в честь здешних князей, как прославившие Хиндемита музыкальные фестивали.
Hier entspringt die Donau, здесь рождается Дунай, — гласит надпись на табличке в парке Фюрстенбергов в Донауэшингене. Другая табличка, установленная доктором Людвигом Эрлайном у истоков Брега, уточняет, что из всех конкурирующих между собой истоков Дуная Брег находится дальше всего от черноморской дельты, от которой его отделяют 2888 километров — на 48,5 километра больше, чем от Донауэшингена. Доктор Эрлайн, хозяин расположенных в нескольких километрах от Фуртвангена земель, где берет свое начало Брег, вел настоящую битву против Донауэшингена — битву, разворачивавшуюся под шелест официальных бумаг и справок. Эта битва — скромный и запоздалый отзвук Французской революции в отсталой «немецкой убогости», сражение проповедующих либеральные взгляды буржуа и мелкого землевладельца, которые восстают против феодальной знати с ее гербами. Храбрые буржуа из Фуртвангена сплотились вокруг доктора Эрлайна, всем памятен день, когда фуртвангенский бургомистр, за которым шествовали сограждане, с вызовом выплеснул в родник Донауэшингена бутылку воды из Брега.
3. Научный доклад
В своем докладе, подробно изложенном в письме (я захватил его с собой, чтобы, так сказать, проверить сведения на месте, прежде чем обсуждать доклад с автором, который вскоре к нам присоединится), Амедео соглашается, хотя и с незначительными оговорками, с мнением фуртвангенцев, согласно которому исток Дуная совпадает с истоком Брега, а значит, Брег и есть истинный Дунай, а расположенный ближе к Черному морю Бригах — его приток. Доклад Амедео представляет собой выразительное, проникнутое печалью послание, сочетающее научную строгость с гуманистическим изяществом: в нем узнаваема рука не только автора исследований о падении и движении горных пород, ставших краеугольными камнями седиментологии, но и более сдержанного и уклончивого автора менее известных сочинений, вроде «Похвалы рассеянности», а также дотошных, трепетных переводов стихов немецких романтиков.
Из доклада понятно, что внимание автора прежде всего привлек Gasthaus — трактир с обшитой деревом покатой крышей, стоящий у истока Брега. В докладе вообще часто упоминаются трактиры, а сам доклад представляет собой настоящий отчет об экспедиции, подобной экспедициям по поиску истоков Нила, с подробнейшим описанием всех этапов пути и остановок: трактиры с каменными гномами в саду, зеленые изгороди, старые пианолы, ведущие на чердак деревянные лестницы. Между строк доклада, написанного внешне любезным и внушающим доверие человеком, читается скрытая попытка бегства: ищущий убежища автор явно попал в порочный круг, стремится отыскать место, где можно исчезнуть и стать никем. Описанные трактиры — уютные заведения, там приятно пропустить стаканчик и потрепаться с друзьями, однако в темноватых углах горницы, Stube, и в комнатах со скошенным потолком автору видится нечто иное, некая антитеза, — хижина ведьмы в лесу, знакомая по детским книжкам, где нас никому никогда не отыскать. Кажется, будто в отличие от Тристрама Шенди, боявшегося так и не найти себя, автор доклада жаждет потеряться и дает самому себе указания, уводящие с верного пути.
Амедео добрался до истоков Фуртвангена и остановился там осмотреть Музей часов: часа два он бродил между тысячами циферблатов разнообразной формы и размера, между сцепившимися друг с другом колесиками, стрелками, автоматами и фортепиано, которые приводит в действие бег времени, и, как особенно подчеркивает Амедео, он разгуливал в «чаще маятников». Читая письмо Амедео, понимаешь, что окружавшее его со всех сторон изохронное движение воспринималось им как тайный ритм жизни, автоматический отсчет чистого, пустого времени. В его письме само существование представляется как замкнутое движение, постоянно возвращающееся к началу, словно между двумя крайними точками колебания маятника, в которые тот постоянно возвращается, нет ничего, кроме абстрактного колебания и силы тяготения, сила эта тянет вниз — в самом конце, когда безжалостное время завершит свою работу, тело окончательно достигнет состояния покоя. Кривая жизни автора доклада соприкасается с прямой реальности, но лишь в одной точке, и в этой точке пересечения ему больно, как бывает больно, когда два сблизившихся позвонка зажимают седалищный нерв — хочется надеть корсет или попросить кого-то раздвинуть позвонки и избавить тебя от мучений.
Судя по всему, короткая экскурсия к истокам реки внесла разнообразие, которое помогло избавиться от скуки, стала хитрым маневром: совершив чудесную прогулку под открытым небом, автор доклада сумел пройти мимо собственных затянутых тиной глубин. Чтобы оторвать взгляд от своего бездонного колодца, нет ничего лучше, как взглянуть на других, попытаться увидеть их суть, заинтересоваться реальностью и природой вещей.
Как получается, что нечто возникает на горизонте реального мира и разума? Эта книга — синяя, эта пепельница — подарок на Рождество, — пишет Паоло Боцци в изданном в 1969 году труде «Единство, идентичность, случайность», при этом Боцци подчеркивает различие между двумя предикатами, между визуальными свойствами синего, попадающими в головной мозг благодаря электромагнитным колебаниям и импульсам зрительного нерва, и тем, что перед нами подарок на Рождество, существующий лишь в представлении того, кто его получил, и не существующий для ничего не ведающего наблюдателя, который входит в этот миг в комнату.
Итак, бьющий из земли доктора Эрлайна ручей — действительно исток Дуная, или мы думаем (считаем, предполагаем, допускаем), что это исток Дуная? Очевидно, Амедео решил вернуться к восприятию вещей как они есть, к тому, как они изначально отражаются в нашем сознании. Он отправился из Фуртвангена с намерением описать истоки Дуная такими, какими они доступны наблюдению, запечатлеть их чистую форму, их суть, отложив в сторону и выведя за скобки всякую заранее сформулированную теорию.
Поначалу доклад Амедео кажется серьезным и убедительным. Вода Брега появляется из земли в небольшой впадине на склоне холма, который возвышается над источником на несколько десятков метров. Амедео решил пойти вверх по склону и вместе с Маддаленой и Марией Джудиттой вскоре обнаружил, что у него промокли ботинки, носки и брюки. Луговая трава, мокрая от воды, почва пропитана влагой, пронизана множеством мелких ручейков. Сестры бродят по лугу и мочат ноги с куда большей грацией, чем Амедео, очарование которого во многом обусловлено крупным, вселяющим уверен