Режиссер? Врал, наверное. Да и зачем ему бланки? Про брата чего-то, спекулянта, плел. У, вражина!.. Как же быть? Пойти домой, с отцом-матерью посоветоваться? Нет! Отец и так косится: «В Чеке работаешь, а кто позволил?» И бабка с дедом сразу же на батину сторону станут. Ничего они в его работе не понимают. Мать? Ей, бедной, и без того худо: ребята мал мала, полна куча, а она еще теперь красным директором на швейной фабрике стала. Батя и на это сердится: неграмотная почти, а в начальство лезет. Да еще бабка все твердит, что большевикам скоро каюк и всю семью за мать да за Андрюшкину Чеку постреляют. Нет, домой нельзя!..
А может, выкинуть или спрятать эту проклятую пачку — и, мол, ничего слыхом не слыхал, видом не видал? Не-ет! Тот, рыжий, не напрасно сказал: «Ужасно не люблю, когда со мной такие шутки играют». Как же теперь объяснить все товарищу Лесову? Что с деньгами делать?..
Вопросы, вопросы, а ответов нет. Кто их подскажет? И тут в памяти всплыло спокойное бородатое лицо. Широков! Дядя Петя, Наташкин отец. Он большевик, в губкоме работает и давно знает Андрея. Вот он-то уж наверняка поверит, что не взятка это, а случай. И посоветует, как быть. Недаром же Петр Андреевич два месяца назад рекомендовал его на работу в ЧК.
Андрей решительно поднялся со скамьи…
Жаркое и тревожное лето 1918 года. Молодую Советскую Республику со всех сторон сжимало тесное кольцо фронтов. В Поволжье бушевал мятеж белочехов. В Симбирске и губернии было введено чрезвычайное положение. Белые совсем близко: захватили Ставрополь, Сызрань, Бугульму и рвались к Симбирску. Молодые, только что сформированные красные отряды с трудом сдерживали натиск хорошо вооруженных белочехов, отборных белогвардейских офицерских частей и казаков Каппеля.
А в самом губернском городе этим событиям предшествовали не менее драматические. Только-только удалось чекистам обезвредить контрреволюционную подпольную организацию «Союз защиты», как вспыхнул левоэсеровский мятеж под руководством самого главкома Восточного фронта изменника Муравьева. Лишь решительные самоотверженные действия местных большевиков и командующего Первой армией Михаила Николаевича Тухачевского спасли тогда положение. Но, к сожалению, ненадолго.
…В большом, уставленном швейными машинами зале старинного двухэтажного кирпичного здания, где разместилась швейная фабрика, собрались все работницы. Несмотря на раскрытые окна, было очень душно. Под сводчатым потолком тускло горели пыльные электрические лампочки.
— Товарищи! — негромко говорил коренастый широкоплечий человек в распахнутой тужурке — комиссар из отдела военных заготовок Стежкин. — Я пришел сюда, чтобы откровенно рассказать вам о текущем моменте. Белые близко и через день-два могут прорваться в Симбирск. Нашим отрядам придется временно отступить. Положение тяжелое. Транспорта не хватает, и мы не имеем сейчас никакой возможности вывезти все сшитое вами для наших красных бойцов обмундирование. А еще у вас тут есть большие запасы шинельного сукна. Это дорогое военное имущество, очень нужное нам, революции. Не можем мы его белым оставлять. Подскажите, товарищи, что делать?
— Да чего там, — послышался голос сидевшей за столом, рядом с директором Ромашовой, председателя фабкома Осиной, — раздайте нам, и дело с концом! А возвратятся наши — работницы все принесут назад, до ниточки…
— Дельное предложение, — одобрительно кивнул Стежкин. — Как думаете, Евдокия Борисовна? — обратился он к Ромашовой.
— Да, конечно! Давайте сейчас же и раздадим — времени-то особо думать нет. И выхода другого не вижу.
— Все согласны? — спросил Стежкин. — Тогда приступайте к раздаче, товарищ Ромашова.
У стола быстро выстроилась длинная очередь. Кладовщица выдавала пачки готового обмундирования и тяжелые рулоны сукна.
— А вам, Евдокия Борисовна, надо уезжать. Оставаться тут никак нельзя, — тихо сказал Стежкин, отведя Ромашову в сторонку. — Машины и моторы фабрики тоже не сегодня завтра снимем и спрячем. Когда вернетесь, все наладите.
— Не могу я уехать, семья у меня, сами знаете — мал мала меньше. Как их оставишь?
— Ничего, с родственниками побудут. Недолго ведь. Вы не медлите уходите, а то беляки вспомнят, что вы красный директор, несдобровать вам…
— Евдокия Борисовна! — прервала разговор подошедшая к ним кладовщица Катя Кедрова. — Сукна еще много осталось, да и обмундирования тоже, а раздавать больше некому. Что будем делать?
— Я знаю, Борисовна, где спрятать, — вмешался вдруг стоявший неподалеку сторож фабрики Асафьев. Старик осмотрелся и поманил их за собой в угол: — Идите-ка сюда. Береженого и бог бережет, а то как услышит кто неподходящий. Да, так вот. Служил я еще при старом режиме у одной очень богатой помещицы. Может, знаете: госпожа Френч?..
— Знаем, Кузьмич, знаем. Не тяни ты душу, бога ради! Говори дело, нетерпеливо воскликнула молодая черноглазая Катя.
— А ты не спеши, торопыга… Значит, как началась заварушка ета, она и отъехала в Англию, к родственникам каким-то там, што ли. А домина у ей на Московской улице остался преогромный, пустой совсем. Никто в ем не живет. И под ним — подвал, весь хламом заваленный. Так што, ежели сукна там схоронить и той рухлядью завалить, то никто и не догадается.
— А может, и правда? — сказала директор. — Но если прятать, то надо везти сейчас же, пока темно. Лошадь с телегой есть — как раз дрова привезли.
— Только возчик-то нам здесь ни к чему, — опять вмешался сторож. — Вы тихонько погрузите, а я отвезу и схороню.
— Я отошлю возчика, это наш транспорт, воензаговский, — сказал Стежкин. — Скажу: не стоит, мол, тащиться так поздно в конюшню. Лошадь и здесь постоит, а он пусть завтра за ней придет.
Работницы разошлись, таща на плечах тяжелые пачки. А Евдокия Борисовна, Стежкин, кладовщица и сторож принялись за погрузку.
— Ну и запасли сукон-то! — ворчливо заметил старик, когда после двух его ездок вместе со Стежкиным они снова начали накладывать на телегу тяжелые рулоны.
— Последние, Кузьмич, остатки. Вишь, светлеть начало, побыстрей бы управиться, — ответила Ромашова.
Серый сумрак рассвета уже заливал город, когда Евдокия Борисовна возвращалась по пустынным улицам домой. «С утра надо будет приняться за машины, — думала она. — Тут без мужиков не обойдешься. Попрошу помощи у военных…»
Андрей быстро шагал по Московской улице. «Вот незадача-то — проспал. Надо бы спозаранку, но, как назло, никто не разбудил. Что Лесов теперь скажет?» — думал он, почти переходя на бег.
Вчера вечером, когда он, запыхавшийся, взволнованный, пришел к Широковым, Петр Андреевич что-то писал, сидя за круглым столом под большой керосиновой лампой. А Наташа с матерью зашивали прямо на полу посреди комнаты большие узлы.
— Андрюша, мы уезжаем, — бросилась к нему девушка. — Завтра пароходом в Казань, к папиной сестре.
— Как же так?
Широков оторвался от своих бумаг:
— Не завтра послезавтра нам придется оставить город — Каппель прорвался с юга. Там, в Казани, им поспокойней будет. А я воевать ухожу…
Наташа стояла опустив руки и как-то жалостливо смотрела на Андрея.
— А у меня к вам срочное дело, Петр Андреевич, — сказал Андрей, стараясь не глядеть на нее.
— Ну что ж, пойдем в сад, а то здесь духотища — дышать нечем.
Когда они уселись в крохотной беседке, Широков внимательно, не перебивая, выслушал подробный рассказ Андрея о происшествии на Венце.
— Покажи деньги, — попросил он, когда паренек кончил. — Да, настоящие, без обмана. И сумма крупная. Тут что-то есть…
— Сунул мне, гад, а я его не задержал. Получается, купил он меня… Что теперь ребята в ЧК скажут? Продался! А Лесов, наверное, в расход велит пустить?
— Эх, молодо-зелено! — Широков засмеялся. — Да тут дело, очевидно, посерьезнее, чем простая взятка. И вполне может быть, ты хорошо сделал, что взял деньги и не отказался от предложения.
— Это почему же?
— Думаю, хотят они перед самым нашим уходом освободить кого-то своего из тюрьмы. Говоришь, брата? Постой, постой! Ведь он у тебя просил несколько бланков. На каждого арестованного нужен свой, отдельный бланк. Значит, стараются вытащить нескольких гадов. Да, да, так и есть. Молодец…
— Что так и есть? — Андрей ничего не понимал.
— Молодец, — продолжал Широков, — все правильно. Значит, так: утром увижу Лесова на губкоме и скажу ему. А ты с утра прямо в ЧК и тоже доложи ему, да поподробнее. Только ни в коем случае не проговорись нигде.
— А я, дядя Петя, в Красную Армию хочу записаться. Уж сейчас-то меня наверняка примут.
— Ну, тут ты, брат, не совсем еще уразумел, где и какое дело важнее. Понятно? Кстати, как мать? Ей, да и тебе тоже, надо уходить из города. Вас каппелевцы по головке тут гладить не будут.
— Все равно воевать пойду. Я в ЧК только бумажки по канцеляриям таскаю. И без меня найдется кому их носить. А мама, наверное, уедет. Младших вот жаль только…
— Ничего, и с бабкой поживут. Голову сохранить важнее. Ну, я пойду, у меня дела, а ты поступай, как договорились.
Широков быстро вышел из беседки, а вместо него тут же появилась Наташа.
— Не сердись — меня мама не пустила, — начала Наташа, усаживаясь рядом с Андреем на скамейку, — велела помогать ей вещи укладывать. Потому и не пришла.
— А я и не сержусь.
— Проводишь нас завтра на пристань? Мне ужасно не хочется уезжать. Папа говорит, белые вот-вот придут в Симбирск и нас из-за него сразу же арестуют. А я-то думала поступить здесь на работу. Знаешь, недавно я познакомилась с двумя замечательными девочками. Они члены Союза III Интернационала и меня к себе зовут.
— И у нас в ЧК уже есть три парня из соцмолодежи. Говорят, ячейку организуем. Эх, Наташка, как мне не хочется, чтобы ты уезжала! Все так замечательно шло, и на тебе… — Он слегка притронулся к пепельной косе девушки. — Помнишь, как вы у нас на квартире жили? Я на тебя тогда ну никакого внимания… Знаешь, если бы не беляки, я бы на артиста пошел учиться. Вот разгоним всю контру, обязательно поеду в Питер или в Москву. Конечно, неплохо быть и сыщиком, как там Нат Пинкертон или Ник Картер… Но мне и театр нравится очень. Помнишь, как я в Булычевский театр ходил? Там ма