– Ты где?
– Посреди дороги.
– Ты позвонил в полицию?
– Нет.
– Заведи машину.
– Не получается.
– Ты знаешь, где точно находишься?
– Нет, подожди, нет, не знаю.
– Что ты видишь?
– Ничего.
Я позвонила в полицию. На рассвете они доставили Якоба ко мне. Офицер сказал, что ему как-то удалось добраться до обочины и это спасло ему жизнь. «Позаботьтесь о нем». Якоб сидел безучастно. Когда полицейские ушли, он сказал: «Ты должна репетировать со мной новые роли. Я больше не выдержу в этом захолустье. Ты ведь помнишь, это я решаю, что здесь реально. Я! Я! Я!»
Так все снова началось. Я с ним репетировала. Я его провоцировала. Я его мучила. Я обращалась с ним, как с ребенком – как с ребенком, которого у меня не было. Первое, что я потребовала – он сам должен выбрать подходящие роли, а второе – теперь он каждый раз, как только сядет за руль, будет разговаривать. Я настаивала, что он должен называть все, что видит, все без исключения, и вслух читать каждую вывеску и каждый знак, встречающиеся на пути. Я сказала – и я правда в это верила, – что это единственная возможность не заснуть за рулем. Якобу это давалось нелегко, особенно когда я сидела рядом, он говорил, что чувствует себя идиотом, но через несколько месяцев он привык.
Он не мог найти себе роли по душе, поэтому, отпустив несколько презрительных замечаний, за выбор взялась я. «Шекспир, Клейст, Бюхнер, – сказала я. – Мальволио, Ахилл, Войцек». Ранен, ранен, убит. «Не может быть, чтобы с таким репертуаром мы тебя куда-нибудь не пристроили». Якоб обнял меня. Я настроилась вытащить из него все самое лучшее или, точнее сказать, все, на что он способен. В выборе средств я себя не ограничивала. Когда мы репетировали Войцека, я некоторое время смотрела на него, а потом принималась орать, как будто я не режиссер, а его сценический противник – Доктор, который использует его вместо лабораторной крысы: «Своими глазами вижу: средь бела дня на улице Войцек мочится на стену, как пес паршивый!» Когда мы репетировали Мальволио, я не делала различий между ним и ролью, называла его Якоб и спрашивала, неужели он и в самом деле мог поверить, что его госпожа написала ему любовное письмо? Когда мы репетировали Ахилла, я была безжалостна: «Извини, но я просто не верю в твою любовь». И он старался снова и снова, он умолял, он бесился, он кричал и неистовствовал, и, когда он наконец отчаивался, я говорила: «Так, хорошо, закончили на сегодня, продолжим завтра».
Весной он мне вдруг сообщил, что влюбился. Сказал, что переоценил меня, не такая уж хорошая у меня интуиция, иначе я бы уже давно догадалась. Я не знала, что чувствую – шок или облегчение, я вдруг ощутила себя невесомой. «Это должно прекратиться», – сказала я. Он ушел. В следующие выходные приехал снова. «Все кончено», – сказал он.
– Здесь или там?
– Там.
Он ткнул подбородком куда-то вдаль. Прежде чем уехать, он сказал:
– Я испытывал жгучее желание рассказать тебе, как мне хорошо. Показать тебе, как прекрасно быть влюбленным. Разделить с тобой это чувство. Понимаешь?
– Нет.
– Я люблю тебя.
Он поцеловал меня и сел в свою новую машину – старый «фольксваген-пассат». Опустил стекло. «Мы слишком отдалились друг от друга», – сказал он. Мы кивнули друг другу. «Доброй дороги!» Я помахала ему вслед. Он завернул за угол, как всегда, и я увидела, что он шевелит губами, как всегда. «Улица с односторонним движением. Движение велосипедов в обоих направлениях. Разрешенная скорость – тридцать километров в час». И как всегда, я испытала смешанные чувства – нежность и в то же время неловкость.
Я стала присматривать работу поблизости от него. В театре Граца сменился художественный руководитель. Я слышала, Грац – красивый город, немного в стороне, конечно, на юго-восточной окраине немецкоязычного пространства, что мне там, черт побери, делать, но город красивый, я слышала. Когда я подписала договор с Грацем, он сообщил, что разорвал свой с Зальцбургом и переезжает в Берлин, хочет побыть свободным художником. «Мне кажется, мы все время не совпадаем», – сказала я.
А когда наступила осень и приближался его день рожденья, он дважды приехал, не предупредив, и позвонил в дверь, хотя у него были ключи. И когда я открыла, спросил, одна ли я.
Он привязался ко мне. Стал приезжать намного чаще, чем раньше. «Девятьсот километров – это ерунда, – говорил он, – пустяки, восемь часов, проблем нет». Он теперь сам может распоряжаться своим временем, он ведь свободен, мог бы вполне сказать – без работы. Дни он проводил на автобане, ночи по большей части в моей постели. Деньги у него закончились, он зависал у меня неделями, покупал продукты, готовил, наводил порядок в доме. Интересовался исключительно политикой. Круглосуточно переключал каналы в поисках новостей. Говорил, что мир невыносим и в новом тысячелетии ничего не изменилось, скорее наоборот, он должен мне это показать, вся эта несправедливость, она же повсюду, от нее с ума можно сойти. Он выключил телевизор. Сказал, что в начале нового года у него кое-какие встречи в Берлине, он начинает карьеру в кино. Он появлялся все реже, а однажды вечером, весной, попросил меня приехать как можно скорее. Я сказалась в театре больной, опоздала на ночной поезд, села на первый попавшийся, доехала с тремя пересадками. Он встретил меня на вокзале и заявил, что влюблен. «Мне нужно сначала выспаться, – сказала я, – можно?»
Я лежала на его матрасе и думала о фразе, которую не произнесла у гроба моей бабушки, о той единственной фразе, которую не опустила к ней в могилу, она прилипла ко мне, как полиэфирная смола или как лапки геккона к отвесной стене, я просто не могла от нее избавиться: «Любовь не выбирают, душа моя». Она погладила меня по щеке. Я улыбнулась ей и сказала: «Это должно прекратиться».
Стук исчез. Тишина. Зато теперь щиплет глаза. На экране перед моим взглядом танцуют черные значки, вверх-вниз, вверх-вниз. Касаюсь щеки. Ах, бабушка. Что это такое – любовь? Почему она может прийти и уйти? И куда она уходит, когда уходит?
4. ИОГАНН. Ушла чужой. Гамбург, конец февраля 2013 г. / Берлин, весна 2001 г
У меня температура. Голова трещит, в ушах гудит. Сначала я подумала, что это опять морзянка, к ней я уже почти привыкла – точки-тире диктуют мне все время одни и те же слова: дым, время, дитя. Но последние несколько дней боль вызывает любое движение, я с большим трудом заставляю себя выгуливать собаку и после обеда забирать детей из садика, играть с ними, готовить им, смотреть за ними, укладывать их спать. Муж почти каждый день уходит в вечернюю смену. Днем, когда я работаю, когда сижу в своей комнате и пишу, он валяется в кровати или смотрит телевизор. Но отдохнуть ему не удается, он постоянно без сил; лишь изредка вскакивает, словно пронзенный невидимой молнией, и торопливо стучит по клавиатуре ноутбука, а потом снова опускается на подушки и жмет большим пальцем на кнопки пульта управления.
«Давай, давай, дальше! Один за другим, – бормочу я, делая на кухне кофе, – одно переходит в другое, одна любовь – в другую. Или нет? Или любовь неизменна? Все время одна и та же? Может, она просто наполняет разные сосуды? Является нам в разных мужчинах, принимает разные обличья, оставаясь одной, единственной, настоящей? Значит, это не любовь меняет лица, а любимый? Один за другим, мужчина за мужчиной… Иоганн… – Я размышляю, заливая в кофеварку воду. – Да, Иоганн тоже был».
– Ты что-то сказала? – Муж стоит у меня за спиной.
– Нет, это я собаке. Говорю, что мы попозже еще погуляем.
Муж смотрит, как я вставляю в кофеварку капсулу с кофе.
– Тебе бы лучше чаю, – замечает он.
Я киваю, подставляю чашку и нажимаю кнопку «пуск».
– У тебя больной вид, – говорит он.
– У тебя тоже, – отвечаю я.
Он смотрит на меня с тревогой. «Я принесу градусник».
Это оружие. Его направляют собеседнику в лоб и спускают курок – выстреливает синий лазерный луч. Через пару секунд раздается сигнал, на дисплее появляется число: 39,6. Цифры мигают.
– Тридцать девять и шесть? С ума сойти.
– Дай-ка мне, – говорю я и направляю луч лазера на него. 37,4. Ничего не мигает.
– Приляг, – советует муж.
– Мне нужно работать, я же пишу, – возражаю я.
– Нет, тебе нужно прилечь.
Он берет меня за руку и укладывает в кровать. «Спи», – говорит он. Вид у него какой-то грустный.
Подушка – как бетон. Я проваливаюсь в нее, хотя она – словно каменная. Закрываю глаза и вижу темный туннель. Стук колес, подъезжает поезд метро. Свет двух круглых фар бьет по глазам. Я отворачиваюсь, но в тот же миг с другой стороны тоже подъезжает поезд. Что все это значит? Мне же это знакомо – я в Берлине, двенадцать лет назад, меня только что бросили – я в моем романе! Голова гудит. Хочется сказать: «Принеси аспирин», но тут же понимаю, что с мужем еще не знакома.
Справа и слева одновременно подъезжают поезда метро. Словно огромные игрушки – легкие, солнечно-желтые. На поезде, идущем из центра, написано направление: Рулебен[6]. Звучит неплохо. Я стучу по гофрированному алюминию и вхожу в вагон. Десять минут спустя мы на конечной станции. Я остаюсь сидеть. Отключают электричество, какое-то жужжание, тишина. Подхожу к двери, она не открывается. Снова сажусь. По платформе идет мужчина, видит меня и машет мне рукой – выходи. Я отворачиваюсь, изучаю соседние пути, затем – свои руки, затем – небо.
В кармане у меня билет на самолет, немного денег, связка ключей. Телефон я оставила у Якоба, в кухне на столе. Должно быть, я потеряла сознание во сне, мыслимое ли дело – проспать пятнадцать часов; когда проснулась, было три часа пополудни, голова горела и болела. Якоба не было. Я даже в кладовке посмотрела – его не было. Набрала его номер и вздрогнула – сотовый оглушительно звенел на кухонном столе. Я положила свой рядом.
Я ушла из квартиры. Напротив наискосок – турбюро. Я перешла четыре полосы по диагонали. Такси просигналило, с мотороллера крикнули: «Тебе что, жить надоело?!» Дама в турбюро разговаривала по телефону. Шепотом. Я ждала. Время от времени посматривала на нее, она отмахивалась и прикрывала трубку рукой, но я и так ничего не слышала. «Посреди недели, на ближайшее время и в один конец – это будет дорого», – сказала она, закончив телефонный разговор. На табличке значилось: «Сандра Билла-Стокманн». «Вы замужем?» – спросила я. Она как раз с бешеной скоростью тарабанила по клавиатуре. «А что?» – отозвалась она. «Ваша фамилия. Я вот думаю, вас сначала звали Стокманн или сначала Билла? И почему вы просто не выбрали Стокманн? И главное – почему не отказались от фамилии Билла?» Нет, это все просто промелькнуло у меня в голове. А произнесла я только: «Ваша фамилия».