Двойная звезда — страница 2 из 36

— Извините. — Отступил я. — Вы можете быть, кем хотите. Но я ещё не ослеп. Вы выдали себя с того момента, как вошли.

Он выругался про себя.

— Каким образом?

— Не стоит беспокоиться. Сомневаюсь, чтобы кто-то кроме меня это заметил. Просто я подмечаю вещи, на которые большинство людей не обращает внимания. — И вручил свою визитную карточку, может быть, несколько самодовольно. На свете есть только один Лоренцо Смиф, акционерная компания из одного человека. Да, я — «Великий Лоренцо» — стерео, развлекательные программы, камерные выступления — «Пантомимист и выдающийся художник-мимикрист».

Он пробежал её глазами и сунул в наружный карман — это меня обеспокоило: карточка стоила денег — превосходная имитация ручной гравировки.

— Кажется, теперь я понимаю, — тихо произнёс он, — но в чём моё поведение отличается от обычного?

— Я покажу вам, — сказал я. — Сейчас я пройду к двери так, как ходят земляне, а обратно вернусь походкой, которой вошли сюда вы. Смотрите. — Я проделал всё это; однако, возвращаясь к столику, немного утрировал его походку, чтобы он мог заметить разницу нетренированным взглядом, — ступни мягко скользят по полу, как по плитам корабельной палубы; тело слегка наклонено вперёд и занимает устойчивое положение, руки вытянуты вперёд, не касаются тела — всегда готовые ухватиться за что попало.

Была ещё дюжина деталей, которые невозможно описать словами; короче говоря, чтобы так ходить, нужно быть космонавтом, с его постоянно напряжённым телом и неосознанным балансированием. Горожанин всю жизнь перемещается по ровной поверхности, по гладким полам при нормальной земной гравитации, и ему ничто не угрожает. Другое дело — космонавт.

— Ну как, поняли, что я имел в виду? — Спросил я, опускаясь на стул.

— Боюсь, что да. — Кисло согласился он. — Неужели я действительно хожу так?

— Да.

— Хм-м-м… Возможно, мне придётся взять у вас несколько уроков.

— Это не худший вариант, — благосклонно кивнул я.

Некоторое время он сидел, разглядывая меня, затем начал говорить — по-видимому, изменив решение и сделав знак бармену наполнить наши стаканы. После этого залпом выпил свою порцию, расплатился за всё и гибким движением соскользнул со стула. — Подождите меня. — Тихонько сказал он.

После того, как он заказал выпивку, отказаться я уже не мог. Да, честно говоря, и не хотел: он был мне интересен. И это несмотря на то, что наше знакомство длилось не больше десяти минут; он был из тех очаровательных увальней, которых уважают мужчины, а женщины — так те и вовсе от них без ума.

Он пересёк зал своей гибкой крадущейся походкой и прошёл мимо столика у самых дверей, за которым сидели четыре марсианина. Не перевариваю их. Мне и в голову бы не пришло, что какая-то штуковина, похожая на бревно, украшенное тропическим шлемом, может требовать человеческих привилегий. Видеть не могу, как они отращивают свои псевдоконечности; на мой взгляд, это напоминает змей, выползающих из нор. Не нравится мне и то, что они могут одновременно смотреть во всех направлениях, не поворачивая головы, — если, конечно, у них есть голова. Но её наверняка нет. И я совершенно не выношу их запаха!

Никто не может обвинить меня в расовых предрассудках. Для меня совершенно не играет роли, какого цвета у человека кожа, к какой расе он относится и какую религию исповедует. Люди для меня всегда люди, а вот марсиане — какие-то предметы. По моим представлениям они даже и не животные. Если бы пришлось выбирать, я скорее согласился бы, чтобы со мной всё время жил дикий боров, чем марсианин. И то, что их свободно пускают в рестораны, посещаемые людьми, кажется мне совершенно возмутительным. Но, к сожалению, существует Договор: что с ним сделаешь?

Когда я входил в бар, этих четверых здесь не было — я бы их непременно учуял. По той же самой причине их не могло быть здесь и несколько минут назад, когда я подходил к дверям и обратно, имитируя походку космонавтов. Теперь они были здесь, стоя на своих подставках вокруг стола и пытаясь подражать людям. Хоть бы кондиционеры работали лучше!

Даровая выпивка передо мной не очень-то соблазняла — просто хотелось дождаться своего нового знакомого, вежливо поблагодарить и уйти. Тут я внезапно припомнил, что уходя, он бросил пристальный взгляд в сторону все тех же марсиан. Может быть его уход был как-то связан с ними? Я взглянул снова, пытаясь определить, наблюдают они за нашим столиком или нет — но разве можно сказать, куда смотрит марсианин и о чем он думает? Кстати, это мне тоже у них не нравится.

Несколько минут я сидел, вертя в руке стакан и теряясь в догадках, что же могло случиться с моим космическим приятелем. Были все основания предполагать, что его радушия и гостеприимства сможет хватить и для обеда, а если мы станем друг другу достаточно «симпатико», мне может перепасть и небольшой денежный заем. Потому что перспективы мои были самые никудышные — могу признаться честно! Последние два раза, когда я пытался дозвониться до своего агента, его автосекретарь просто записывал мое сообщение на пленку, и если у меня сегодня не окажется монеты для подкормки ненасытной двери номера, то мне негде будет переночевать… Вот как низко упали мои акции: дожил до того, что вынужден жить в автоматической комнатушке.

В самый разгар этих грустных терзаний меня тронул за локоть официант.

— Вам звонят, сэр.

— А? Спасибо, приятель. Принесите, пожалуйста, аппарат сюда, к столу.

— Очень жаль, сэр. Но его сюда принести нельзя. Это прямо по коридору, кабина номер двенадцать.

— Вот как. Ну, спасибо, — ответил я, постаравшись придать голосу побольше искренности, раз уж нечего было дать ему на чай. Огибая столик марсиан, я попытался держаться от него подальше.

Теперь я понял, почему нельзя было принести аппарат к столику: № 12 был кабиной повышенной безопасности, защищенной от подглядываний, подслушивания и многого другого. Изображения не было, и оно не появилось и после того, как я закрыл за собой дверь. Экран оставался молочно-белым до тех пор, пока я не сел, и мое лицо не оказалось напротив передающей камеры, только тогда молочная пелена экрана растаяла и я увидел лицо своего приятеля-космонавта.

— Прошу прощения, что побеспокоил, — быстро сказал он, — но я очень торопился и не мог объяснить всего. Я хотел бы попросить вас сейчас же прийти в комнату номер 2106 в отеле «Эйзенхауэр».

Объяснять он ничего не стал. «Эйзенхауэр» — такое же неподходящее для космонавтов место, как и «Каса Маньяна». Я почувствовал, что пахнет палёным. В самом деле, не будешь же приглашать первого встречного из бара в свой номер, да еще так настойчиво — по крайней мере, если он одного с тобой пола.

— А зачем? — спросил я.

Лицо космонавта приняло вид человека, который привык, чтобы ему подчинялись беспрекословно: я изучал его с профессиональным интересом — это выражение довольно таки сильно отличается от выражения гнева. Оно напоминает грозовую тучу, набегающую перед бурей. Впрочем, он быстро взял себя в руки и спокойно ответил:

— Лоренцо, у меня нет времени объяснять. Вам нужна работа?

— Вы собираетесь предложить мне работу по профессии? — медленно спросил я. Какое-то мгновение мне казалось, что он предлагает мне… Ну, в общем вы понимаете — работу. До сих пор мне удавалось хранить профессиональную гордость, невзирая на камни и стрелы неистовой судьбы.

— Конечно же, по профессии, — торопливо сказал он. — Причем требуется актер самой высокой квалификации.

Я постарался, чтобы чувство облегчения никак не проявилось на моем лице. То, что я согласился бы сейчас на любую профессиональную работу, было сущей правдой — я бы с удовольствием исполнил хоть роль балкона в «Ромео и Джульетте», только зачем показывать свою заинтересованность.

— А какого рода контракт? — спросил я. — У меня много предложений.

Он не клюнул на удочку.

— Я не могу рассказывать это по фону. Вам, наверное, неизвестно, но это факт: с помощью специального оборудования можно подслушивать даже самые надежные линии. Так что поторапливайтесь!

Он был нетерпелив. Чувствовалось, что я ему очень нужен, следовательно, мне свой интерес высказывать ни к чему.

— Послушайте, — запротестовал я. — За кого вы меня принимаете? За коридорного? Или, может быть, за мальчишку, который готов разбиться в доску, лишь бы ему доверили что-нибудь поднести? Я — Лоренцо! — Я гордо вскинул голову и принял оскорбленный вид. — Что вы можете мне предложить?

— Хмм… Но, черт возьми, я не могу рассказать этого по фону. Сколько вам обычно платят?

— Что? Вы имеете в виду мой профессиональный тариф?

— Да! Да!

— За одно выступление? Или за неделю? Или стоимость длительного контракта?

— Нет, я имею в виду не это. Сколько вы берете в день?

— Минимальная сумма, которую я получаю за одновечернее выступление, — сотня империалов. — Это было сущей правдой. Конечно, иногда мне приходилось играть кое в каких скандальных и глупых постановках, но получал я за это ничуть не меньше своей обычной платы. У каждого человека должны быть какие-то определенные стандарты. Уж лучше поголодать, чем соглашаться на нищенскую плату.

— Прекрасно, — быстро отозвался он. — Сотня империалов наличными окажется у вас в руке, как только вы окажетесь у меня в номере. Но поторопитесь!

— А? — я вдруг с огорчением понял, что с такой же легкостью мог бы запросить и двести, и даже двести пятьдесят. — Но я еще не принял вашего предложения.

— Это не имеет значения! Мы обговорим всё, как только вы появитесь у меня. Сотня ваша, даже если вы откажетесь. Если же вы согласитесь — можете назвать эту сумму премиальной и не входящей в плату за работу. Ну, идете ли вы ко мне, наконец, или нет?

Я склонил голову.

— Конечно, сэр. Потерпите немного.

К счастью, «Эйзенхауэр» расположен неподалеку от «Каса», потому что мне нечем было бы даже заплатить за проезд. Хотя искусство ходить пешком почти утрачено, я владею им в совершенстве — это дало мне возможность немного привести в порядок мысли. Я вовсе не был дураком и прекрасно понимал, что когда человек с такой навязчивостью пытается всучить другому деньги, настало время изучить карты, потому что здесь явно скрыто что-то или незаконное, или опасное, или и то и другое одновременно. Конечно, меня мало волновала законность ради законности. Я был полностью согласен с Бэрдом о том, что Закон часто оказывается идиотом. Но, в основном, я ходил по правой стороне улицы.