Через минуту уже стали ломиться в дверь, но Миля стояла непоколебимо в центре комнаты и крепко обеими руками держалась за лицо. Дверь попрыгала от напора с той стороны и затихла, но через мгновение в окне появилось испуганное, но решительное лицо Тараса; видно было, что он готов на все, хоть и не понимал, на что именно. В руке он держал дымящийся чайник – то ли решил тушить пожар на случай пожара, то ли заливать насильника на случай случки. Когда Миля увидела в окне Тараса, она, поначалу не узнав его, заверещала еще страшнее. Тарас перемахнул через подоконник и замычал, активно жестикулируя. Милька очухалась, перестала держаться за лицо и грузно осела на дощатый пол. Села, вытянув перед собой голые ноги в синих жилках, и начала причитать:
– Ах ты, хмыстень сучий! Ведь надругаться ж мог! А если б я не вышла из комнаты, а спала б еще? А если б чуток раньше из ванной вернулась? Может, застала бы вора прям здесь! Ох, страшно представить, Тарас! Чужой мужик в моей спальне! Прямо тут был! Вот на этом самом месте, где ты стоишь! – Она немного разнервничалась и разгорячилась, и было непонятно отчего: то ли от страха, что залезли к ней в комнату и украли добро, то ли от сожаления, что не надругались.
А потом нужно было слышать, как этот простецкий, в общем-то, бытовой в то время случай оброс легендами и домыслами, изощренными фантазиями и эротическими намеками. Спустя энное количество лет пожилая уже Миля называла этот эпизод не иначе как «роман в подушках», но врала на этот счет красиво и, в общем-то, интеллигентно в отличие от других дворовых жителей.
– Вхожу в спальню в неглиже (был у меня такой шелковый халатик в розах, скользящий такой, холодящий тело) и вдруг вижу его. Боже, думаю, какой красавец, как сложен… Но вслух говорю совсем другое: «Гражданин, видимо, вы ошиблись квартирой». А он высокий, черноволосый, волосы так волнисто спадают на лоб, а глаза горючие, махровые какие-то – как надо глаза, в общем… Стоит, не двигается, одет просто, но рубаха расстегнута до груди, а там соски, как два розана.
– Мать моя, позорница, ты розан-то не перепутала, забыла, небось, географию! – обычно встревала Поля – это была ее роль.
– А не надо за меня волноваться, гражданочка! – продолжала свои фантазии Миля. – Сел он на мою девичью кровать, ни слова не говоря, и стал взбивать подушки. Представляете мое изумление? Избил их до полусмерти, потом встал, все молча и молча (я сначала подумала, что глухонемой), снял пиджак, снял рубашку, медленно, длинными тонкими пальцами расстегивая пуговицы, повесил всё на фикус, как на елку, и снова сел на кровать. Положил ногу на ногу, и я увидела его вот такущий размер сапог и поняла, что мужчина он очень и очень интересный. Внутренне что-то во мне поднялось, волна какая-то, которая ни разу в жизни еще не захлестывала. А сама стою, не знаю, то ли звать на помощь, то ли сама справлюсь.
– Чего врать-то, Миль? – в разговор вступала теперь другая ее подруга, Марта, которая в этом месте рассказа старалась подтолкнуть ее на дальнейшие фантазии. – Чужой мужик лезет в окно, раздевается, а ты ни сном ни духом не понимаешь, к чему это всё?
– Ну это было так неожиданно, я сразу не нашлась. А он сидит, гладит вышивку на простыне и ладошкой так похлопывает по кровати, глядя на меня: иди, мол, сюда. Я подошла, как во сне, он схватил мой халатик, я выскользнула, и все, дальше животные страсти! Он меня утопил в подушках, я что-то кричала, не помню уже…
– Ты кричала: «Спасите! Пожар!» – напомнила Поля с улыбкой, добавив совсем немножко правды в бушующее вранье.
– Ох, какой же это был пожар! На помощь, конечно, можно было бы и не звать, сама легко справилась. Он потом и сам притомился, лег, закурил, говорит, подушки у вас мягкие и пышные, как ваши, дама, груди, – Миля приподняла свою грудь, хотя теперь особо хвастаться было уже нечем. – Так лежал бы на них и лежал, не вставая. А одеяло, помнящее ваше, мадам, тепло? А расшитая гладью простынка, к которой вы прижимались всеми вашими изгибами? – Я думаю, а что ж мужичку не сделать приятное за приятное? Завернула всю постель в простыню и отдала на память.
– А чего ж кровать-то пожалела, мать моя? – хохотнула Поля. – Она у тебя железная, модная, на колесиках, с такими видными шарами по углам, погрузила б все на нее и вперед, заре навстречу!
– Это уже был бы слишком дорогой подарок, – нашлась Миля, – а так просто сувенир. Жаль, Тарас на крики пришел, кто-то его сподобил, приняв мое возбуждение за банальность. Влез в окно и увидел весь наш шарм.
Больше всего в данной ситуации переживал Тарас, ведь преступление случилось на вверенной ему территории. Он все мычал, размахивал руками, пытался выяснить у Мили обстоятельства кражи, но получал неизменный ответ: «Все было по согласию!»
Сидеть и лялякать подруги могли часами, и уже никто не допытывался, правда это или кривда, сам процесс общения был творческим и восхитительным! Поля кивала, а после перерассказывала дома эти Милькины байки, как сказки Шахерезады на ночь, когда Яков уже засыпал, а девочки, дочки ее, еще ворочались в ожидании продолжения непридуманных историй.
Библиотека
Еще Милька вспоминала про сокровища господского дома – комнат и залов было множество, и в каждой как в пещере Али-Бабы или графа Монте-Кристо. И названия хозяева придумали своим залам пресмешнейшие – реликварий, например, ну что за название! Только потом Миле объяснили, что такое реликвии, а их в усадьбе было предостаточно, хоть музей открывай. В реликварии этом на полках стояли в огромном количестве резные шкатулки из кости мамонта, наполненные старинными миллионными украшениями, как на складе, но каждая с описью, оружие средневековое по стенам висело, доспехи рыцарские, кое-где побитые и вдавленные, словно вот-вот после сражения. Комнаты еще именовались по цвету шелка, которым были обтянуты: Зеленая гостиная, Красная, Голубая – и по сторонам света: Западная, Восточная. Была еще Серебряная, где коллекция старинного серебра размещалась, и Порцелиновая со старинным китайским и европейским фарфором.
Милька описывала это Поле так, словно они шли по дому и видели все это своими глазами. Тогда еще, года до двадцатого, и обстановка барского дома сохранялась, и удивительные гарнитуры из красного дерева и карельской березы, которые еще самой Екатериной Второй подарены были.
Миля рассказывала много легенд о господском доме. Что было правдой, что нет, она и сама не знала, слушала истории в людской, но воспринимала их, скорее, как сказки, а не как быль. Самую страшную легенду она узнала от хранителя, уже старенького Родиона Кузьмича, который всю жизнь вплоть до революции проработал в огромной библиотеке с высокими потолками, куда был принят писарем совсем еще мальчишкой, а позже, при бароне Михаиле Львовиче Боде-Колычеве, стал смотрителем коллекции, да так и осел в этой комнате, приняв добровольное заточение и найдя в книгах то, что не удавалось найти в людях. Библиотека в господском доме была самой большой комнатой по размеру после бального зала – с высоченным потолком, отделанным черными лакированными балками, и гигантской металлической люстрой в готическом стиле. Свободной от книг была только та стена, где находилось широкое выпуклое, как линза, окно с тяжелой светлой шторой, которая почти всегда занавешивала книги от яркого солнечного света, чтобы те, не дай бог, не ссохлись. Все остальные стены были закрыты полками с полу до потолка так плотно, что и цвет их был неизвестен.
Поля с дочерьми Лидой и Идой, начало 20-х.
Заведовал этим хозяйством Родион, который всю жизнь самозабвенно самообучался и саморазвивался, получая нужные знания и осваивая новые языки в этом большом зале, почти никогда, казалось, не выходя за его пределы. Его всегда можно было найти в библиотеке, хотя три раза в день он отлучался в людскую перекусить, где быстро, наспех, ни с кем особо не разговаривая, сосредоточенно ел, вытирал рот салфеткой, сдержанно благодарил и снова поднимался к себе на рабочее место. Он никогда не приносил в библиотеку еду, чтобы, не дай боже, не уронить крошку на пол и не привлечь этим мышей или, того хуже, крыс. С мышами во всей усадьбе шла яростная молчаливая борьба, они сновали по дому, повсюду попадались в мышеловки, но в библиотеке пока не появлялись, тем более что сторожил ее трехцветный кот Алтын, любимый и уважаемый, еще ни разу не замеченный в порче книг. А когда, случалось, Родион Кузьмич заболевал, то быстро вылечивал сам себя, запросто находя рекомендации на арабском языке в «Каноне врачебной науки» Авиценны или еще у кого из великих в солидном шкафу древних медицинских фолиантов.
Ученей его вряд ли можно было сыскать в окрестностях, а то и во всей Москве. Просто не знали о нем ничего, сидел он книжным червем всю жизнь, скрытый от людских глаз. Он, говоря старым языком, был архивариусом и делал описи всего того, что хозяин прикупал на аукционах или привозил из путешествий. Осматривал приобретенное, чистил-блистил, навешивал ярлыки на каждый предмет, как в музее, и потом выставлял, куда положено, по залам большого дома. Интересовали хозяина в основном Средние века и все, что с ними было связано: оружие, предметы обихода, мебель. Но основной его страстью были книги. Они покупались в огромном количестве, и широченный стол Родиона Кузьмича всегда был ими завален. Только местами начинало проглядывать зеленое сукно бескрайнего стола, как поступала очередная партия старинных фолиантов, которые надо было оприходовать. Каждую новую увиденную книгу Родион рассматривал как привалившее счастье и вообще в связи с этим считал себя очень везучим человеком. Получая от хозяина только что присланную стопку книг, чуть сладковато и пыльно пахнущих временем, он надевал белые хлопковые перчатки, запирал библиотечную дверь, чтобы никто не помешал, и, как гурман, выкладывал тома перед собой на столе, тщательно осматривал каждый и распределял их по своему разумению: что надо открыть вначале, на закуску, что ему стоит поп