ведёрко набрал грунта, синим детским совком, а на корпусе марсохода, прямо поверх американского флага, так, что бы можно было заметить камерами, написал слово Loosers, и был таков. Наверное, это всё-таки легенда, с трудом вериться, что Бакуну удалось рассчитать прыжок так точно что бы появиться прямо перед марсоходом, но марсианский грунт он действительно привез. Следующие два года лихорадило весь мир, научны посёлок на Луне, колония на Марсе, освоение спутников Юпитера. Чуть меньше двух лет оставалось до первого межзвёздного прыжка.
Дети, дотянувшие руки до чужих звезд. Случайное открытие, нелепая шутка, с которой началась эра нового освоения космоса. Мы бежим в небо, спотыкаясь и падая, обжигая руки о колючие искры в небе. Слишком рано, слишком легко. Недостаточная инфраструктура, слишком слабые компьютеры для точных вычислений. Люди были не готовы к звездам. Но это уже никого не могло остановить. А ещё десять лет спустя я оказался на богом забытом планетоиде с раненой девушкой на руках и запасом кислорода на два часа. Наверное, мне было нужно винить Егора во всем, но счета, выставлять не к кому. Егор погиб восемь лет назад. От лаборатории остался лишь огромный кратер с оплавленными краями. Жертв могло быть намного больше но, к счастью, комплекс был размещен на острове. Много позже специальная комиссия пришла к выводу, что причиной случившегося была ошибка в координатах и портал, открытый в недрах звезды.
Я нёс Кейко на руках, ей было больно, когда она лежала на плече, но нести её так было труднее. Мы шли, и я говорил, рассказывал какие-то смешные истории из своего детства и времён университета. Наверное, это было неправильно, нужно было экономить воздух. Но я не мог больше терпеть эту огромную и равнодушную тишину. Взошло солнце, не наше, конечно, а местная звезда, звезды исчезли, и мертвая равнина стала напоминать залитое светом футбольное поле. Панели шлемов потемнели, защищая глаза. Тени стали неестественно четкими, словно вырезанными из картона, и протянулись на десятки метров. Разговор стих сам собой. Сказывалась усталость. Почва опять мелко затряслась, с ближайшей горы лениво сошел оползень. Из расщелин вырывались фонтаны пара. На этот раз метан. Планета разогревается и ничего хорошего это не несет.
Самое неприятное было то, что я отставал от графика. Я знал, что так будет, но до последнего надеялся на чудо. Я пытался поставить Кейко на ноги, может быть, она сможет идти, оперевшись на моё плечо, но это были тщетные попытки. Кажется, у неё поврежден позвоночник. Откуда-то из тёмной глубины сознания пришла мысль, от которой я вздрогнул. Если бросить Кейко и пойти дальше одному, то я могу успеть, а если забрать её почти нетронутый картридж, то дойду наверняка. Кейко ведь всё равно обречена. Он словно прочла мои мысли.
— Брось меня, Вик… — она помедлила, но продолжила. — Зачем погибать двоим, если один может спастись… — она закашлялась, и я заметил алые капли у неё на губах.
И что-то во мне, та часть меня, вдруг беззвучно закричала внутри «Да! Да! Она права, она всё понимает, оставь её и уходи! Ты же хочешь жить?! Поторопись, пока ещё не поздно!». Я вспомнил, как мы ходили в кино на какой то японский фильм ужасов и наши пальцы как будто случайно соприкоснулись в какой-то особо страшный момент и не стали расходиться. В Японии сейчас разгар лета. И по утрам мы уходили от комплекса к морю и плескались в прозрачной воде возле границы уродливых тетраподов, бетонных ежей, которыми выложена береговая линия. Иногда мы ходили на пляж ночью, и морская вода светилась, словно отражая звезды в небе. И прикосновения уже не казались случайностью…
Говорят, заглянув смерти в глаза, человек отрывает в себе новые, доселе невиданные качества. Раскрывает огромный потенциал ради выживания. Мне не понравилось то, что раскрылось во мне. Я всадил третью и последнюю дозу стимулятора. Сразу стало легче. Подумаешь, через полтора часа я задохнусь, ерунда. Я крепче прижал Кейко к себе и побежал бегом.
Вокруг вырастали разноцветные газовые столбы гейзеров, уходя в высоту на десятки, а может и сотни метров. Будь гравитация Аида чуть сильнее со временем планета обзавелась атмосферой из метана и других щедро испаряющихся из её недр газов.
Я шел быстрым шагом, иногда, когда попадались относительно ровные учатски, переходил на бег, спотыкался, несколько раз падал. Капли пота струились по лицу и щипали глаза. Включил вентилятор, его используют, что бы забрало шлема не запотевало, помогало, но лишь чуть-чуть. Сначала я каждые несколько секунд поглядывал на медленно уменьшающуюся полоску индикатора кислорода, вот его осталось на час, потом на сорок минут и каждый раз у меня перехватывало дух, словно я уже задыхался. Было жарко система, охлаждения не справлялась с темпом. Кейко уснула у меня на руках, и в наушниках я слышал только её хриплое дыхание. Где-то на горизонте начался метеоритный дождь: мелкие камни, оставляя яркие шлейфы, вонзались в равнодушную твердь. Аиду не привыкать, символическая атмосфера планетоида не могла защитить его от обломков, щедро поставляемых кольцами планеты-гиганта. Людям не стоило сюда приходить.
Время остановилось, я шел и шел, тело стало деревянным, казалось, я шел вечность. Все исчезло, осталась только мертвая планета, движение и боль. Казалось, что вместо пота из кожи выступают крошечные капельки крови.
Когда кислорода осталось на пятнадцать минут, я перестал смотреть на датчик, лишь жадно вглядывался вперед, в надежде увидеть оранжевый купол палатки. Несколько раз мне казалось, что я его вижу, и всё тело пронизывала радость, но она тут же гасла, когда я понимал, что принял за палатку подсвеченный солнцем камень или тень от скалы. На какой то миг меня охватил дикий, иррациональный ужас, что на самом деле никакой палатки нет, что я иду неправильно, и всё не имеет смысла. Я шел и чувствовал, как гулко стучит моё сердце, отдаваясь, во всем теле. Передо мной вставали картины оплавленной воронки от крупного метеорита, на месте палатки. Оползень с гор или поток лавы, сминающий хрупкие стены. И когда я был уже на грани истерики, я вдруг увидел далеко впереди вспышки аварийного маячка. Как же я мог про него забыть? Ведь все такие места обязательно снабжаются простыми световыми индикаторами на изотопных батареях. Долина впереди была ровной словно вылизанной ветром. Но этот мир никогда не знал ветра, лишь космические излучения незримо пронизывали его. Нужно было пройти ещё километров пять, но в прозрачной атмосфере оранжевая спасительная полусфера казалась уже совсем рядом.
— Кейко! Мы почти дошли! — я сделал шаг, и услышал, то чего так боялся, свой приговор.
— Виктор, уровень кислорода низок, пожалуйста, замените ваш кислородный картридж, — голос компьютера спокоен и ровен, машине всё равно, её дело предупредить. По позвоночнику словно прошла волна ледяных искр, во рту пересохло. Старушка с косой небрежно похлопала по плечу, «собирайся, пора». У меня ещё есть несколько минут, пять, может быть, десять. Старясь не паниковать, хотя всё внутри просто кричало «скорее сделай хоть что-нибудь!», я вызвал на экран шлема карту — пять километров. Я побежал изо всех сил, уже не обращая внимания на боль в измученных мышцах. Уже понимая, что это бесполезно, километр в минуту — это никому не под силу.
Во мне вдруг, что-то оборвалось, осталось лишь ледяное спокойствие. Мне уже не спастись, но может дойти Кейко, пусть она ранена и не может идти.
— Кейко, ты сможешь дойти сама, осталось совсем чуть-чуть. Палатка уже видна! Я даже удавился звуку своего голоса, словно кто-то чужой двигал моими губами.
Спасительный оранжевый пузырь, 10 квадратных метров, крошечная надувная каморка. Аптечка, рация, стандартные пищевые рационы и стационарный регенератор кислорода, комплекты батарей. Самая великая драгоценность ведь в этом мертвом аду.
Шлем, девушки чуть заметно дрогнул, она покачала головой. И ответила она не сразу. Мне не нужно было ей объяснять, что значат мои слова.
— Не думаю, Викки… я ног не чувствую…
Почему она так спокойна? Меня вдруг охватила злость.
— Значит, доползешь. Ты сможешь! — голос уже срывается, лёгкие силятся пропихнуть остатки воздуха в скафандре.
— Виктор, уровень кислорода критический, немедленно замените кислородный картридж, — аварийные индикаторы кислородного запаса на запястьях и видеоинтерфейс шлема, залиты алой надписью «Тревога!»
Всё это время я нёс Кейко на руках, она почти не двигалась, и в её картридже ещё есть запас, минут на сорок, может даже на час. Этого хватит, что бы дойти. Хватит, что бы дойти… Я положил девушку на каменистый грунт, а руки словно жили отдельной жизнью, отщелкнули предохранитель на её скафандре и потянулись к кислородному отсеку, а тело затрепетало от радостного предвкушения, сейчас, сейчас, горячий, одаряющий химией и запахом пластика, но такой вкусный свежий воздух. Ведь я имею право! Я пытался! Это несправедливо, я нёс её и потратил свой запас раньше. Осталось только повернуть ручку… Я встретился с глазами Кейко. Она смотрела на меня грустно и понимающе, и я не увидел в её глазах страха, даже если он был, она спрятала его куда-то глубоко. Кейко плакала и улыбалась.
— Вики, ты всё делаешь правильно, так надо. Я хочу, что бы ты дошел, — её голос срывался на сиплый шепот, и она от волнения заговорила на японском, но я различал слова без труда. Кейко кивнула на запломбированную кобуру у меня на бедре. Как начальнику секции мне положено табельное оружие, хотя в мертвом мире не в кого стрелять. Сначала я не понял, что она имеет в виду, но Кейко снова показала на пистолет, обычный Хеклер энд Кох, версия для стрельбы в бескислородной атмосфере. И впервые её голос дрогнул.
— Только… быстро…
— Нет! — я отшатнулся, отшвыривая оружие, словно ядовитую змею. Пистолет серебристой искрой покатился по дну небольшого кратера, увлекая за собой мелкие камешки.
— Кейко! Ты что! — я хотел закричать, но вышел лишь хрип… — Прости, малышка, я не хотел!