на казалась чем-то несерьезным, глупой шуткой. Он сидел над журналами проб и анализов, машинально переворачивал исписанные листы. Вот неровные карандашные строчки, которые были написаны во время первой послевоенной экспедиции в Каракумы. Видно, что писавший не очень серьезно относился к своей работе и делал ее, как делают необходимую формальность. А вот записи второй экспедиции. Эти сделаны уже более аккуратно и подробнее первых. Тот, кто писал, видно, понял цену скрупулезной фиксации самых на первый взгляд непримечательных находок, наблюдений и выводов. Так оно и было на самом деле. Когда ему пришлось отстаивать необходимость дальнейших поисков против доброго десятка людей, имеющих ученые звания и высказывающих непререкаемые истины, он убедился, что любая мелочь экспедиционных наблюдений может оказаться решающей в споре. Впрочем, надо было еще уметь ссылаться на авторитеты, даже на такие, которые ни с какой стороны не имели отношения к спорному вопросу. Этого он не любил и не умел делать. "Тайна пустыни, - думал он. - А может быть, никакой тайны нет и вообще никогда не было? Очень просто, слово "черный" ассоциируется со словом "злой", и нет здесь никакой физической подоплеки. Каракумы - значит злые пески. Вот и все". Он придвинул микроскоп, поправил предметное стекло. На нем, залитый коллодием, лежал тонкий слой каракумской пыли. Сложная система линз превращала пыль в причудливый и странный мир, в котором среди обколотых, выщербленных глыб кварца и полевого шпата попадались обломки ракушек, тонкие пластинки известковых солей, сохранившие с одной стороны следы перламутра, иглы из сернокислого стронция, бывшие когда-то скелетами радиолярий. Все это свидетельствовало о том, что пустыня лежит на месте древнего моря. Это могло заинтересовать геолога, палеонтолога, для физика не было ничего. Можно ли в таком случае признать беспочвенность дальнейших поисков? Нет, хотя бы потому, что никто не смог установить, кому принадлежат трехпалые отпечатки лап. И еще потому, что никто не мог объяснить причину странного свечения в пустыне, которое видели все члены второй экспедиции. Сполохи? Отблески далеких молний? В это не очень верили даже те, кто пытался объяснить свечение простыми зарницами. Во время второй экспедиции он познакомился со старым чабаном, который бродил с колхозной отарой почти в самом центре Заунгузских Каракумов. "Трава здесь, сынок, волшебная, - шутливо ответил на его вопрос чабан, приятно удивленный, что русский ученый так хорошо говорит по-туркменски. За одно лето овцы вдвое набирают в весе". Он усомнился и спросил, почему чабан не расскажет об этом другим. Старик ответил, что он слишком стар, чтобы выслушивать насмешки, и не хочет, чтобы на него смотрели, как на дивану - одержимого. Игорю Петровичу это было понятно. Он тоже знал косые взгляды, реплики, брошенные мимоходом, намеки на научную нечистоплотность. Старик рассказал ему странную и грустную историю о сумасшедшей женщине и безглазом ребенке и, вероятно, почувствовав доверие русского к своим словам, вытащил из треугольного амулета на шее небольшой камешек. Лабораторный анализ камня показал присутствие свинца с атомным весом 208. Очень незначительное содержание, но оно было и красноречиво свидетельствовало, что там, где найден этот камень, может быть обнаружен и элемент, конечным продуктом распада которого является свинец-208. Это было первым реальным и бесспорным аргументом. Его признали все самые непримиримые оппоненты, самые недоверчивые скептики. Они горячо поздравляли Игоря Петровича с успехом, жали ему руки, предрекали большую славу. Как будто он ради славы отстаивал свою гипотезу! Они были искренни - в этом он не мог ошибиться, несмотря на свою недоверчивость к громким словам и слишком дружеской откровенности. Они не кривили душой, поздравляя его. Из каких же соображений потом отреклись от своего мнения? Никто не спорит: минерал, который он пытался найти, обычно встречается в пегматитовых жилах и гидротермальных месторождениях. Ни тех, ни других в Каракумах не обнаружено. Но ведь факт оставался фактом: свинец-208 в Каракумах был, а следовательно... Он был уверен, что найдет. И нашел бы еще тогда, не случись непредвиденного. Оно подкралось к институту мрачной закрытой машиной, которую в просторечье метко называют "черным вороном". Оно чугунно и уверенно простучало по коридору каблуками сапог. Оно вошло в лабораторию в виде двух человек в форме. "Вы Самарин?" - спросил один. Несколько удивленный ночным визитом, он подтвердил, что да, он. "Игорь Петрович?" уточнил второй. Он подтвердил и это. Тогда первый казенно, без интонаций сказал: "Одевайтесь. Вот санкция прокурора на ваш арест". Все это было дико и непонятно. Первое время он ругался и требовал. Потом просил. Потом замолчал. Но внутри осталась какая-то точка, словно сконцентрировавшая в себе события последних дней, недель, месяцев, - черт его знает, сколько времени прошло с тех пор, как мир замкнулся в каменную коробку! Она непрерывно дрожала, эта точка, она походила на сжатую до отказа пружину, готовую каждую секунду с визгом развернуться. И еще осталось хмурое любопытство: что же дальше? Он отвечал на вопросы человека с малиновыми петлицами, сидя под режущим светом трехсотсвечовой лампы. Вопросов было много - дружелюбные, вкрадчивые, подсказывающие ответ, откровенно грубые. Они вились, словно туча злых весенних москитов, и жалили, жалили, жалили... Он отвечал обдуманно и детально. Иногда не отвечал. Это было не упрямство, это была расчетливая, холодная ярость. Он жгуче ненавидел в тот момент, сам не зная кого: следователя, товарищей, жену ли. Впрочем, о ней он не вспоминал - санкция прокурора явилась той последней соломинкой, которая ломает спину верблюда. Он вычеркнул ее из своей жизни. Она превратилась в абстракцию, имеющую название, но не имеющую форм. Она стала такой же далекой и ненужной, как та фиолетовая туманность в "мече" Ориона, которая так нравилась ей бунтующим взрывом материи. Она...
- Хватит! - горько сказал Игорь Петрович и перевернулся вниз лицом.Хватит! К черту!.. Начиналось такое, о чем лучше было не вспоминать.
Глава четвертая. Мираж
Мергенов проснулся с неприятным ощущением, что на него кто-то смотрит. Был серый час между ночью и утром. Бледнели звезды, тянуло зябким холодком рассвета. На фоне белесого неба ясно вырисовывался силуэт гигантской овцы. Это была до ужаса несуразная овца. Толстая, неуклюжая, она присела, по-собачьи, на задние ноги и медленно двигала выдававшейся вперед зубастой нижней челюстью. По ее гладкой - без шерсти - коже, усыпанной жабьими бородавками, время от времени прокатывались судорожные волны. Мергенов видел животное очень ясно. Ему даже казалось, что он слышит тяжелое дыхание этого монстра и ощущает исходящий от него затхлый запах. Вот овца неуклюже подняла переднюю ногу, искривленную, словно вывернутую из плечевого сустава, потерла морду. И Мергенову бросились в глаза три широко расставленных пальца, заканчивающиеся острыми копытцами. - Игорь Петрович! - сиплым шепотом позвал Мергенов, не отрывая взгляда от диковинной овцы и пытаясь онемевшей рукой нащупать ружье. Игорь Петрович ответил длинным непонятным шипением. Мергенов повернул голову и увидел... дракона. Тот смотрел немигающими фосфорными глазами, испускал затхлый запах склепа и шипел. На его тупой морде шевелились чешуйки; два коротких треугольных рога венчали плоскую голову. Это было уже выше человеческих сил. Нервы Мергенова не выдержали. Он сдавленно, как пойманный шакалом заяц, пискнул и вскочил на ноги. - А?.. Что? - спросил проснувшийся Игорь Петрович. - Дра... Дракон!.. - Какой дракон? - Вон он! Вон бежит! Руки Мергенова прыгали, он никак не мог отвести предохранитель ружья. Игорь Петрович посмотрел, сладко зевнул и сказал: - Ничего особенного. Обыкновенная рогатая гадюка. Стоило ли панику поднимать... Да положите вы ружье, аллаха ради, а то еще в меня пальнете! Только теперь Мергенов осознал, что это и в самом деле была обыкновенная змея с маленькими конусообразными выступами на голове. Видимо, она проползла совсем рядом с его лицом. Спросонья он не мог правильно оценить расстояние и принял ее за громадное чудище! А овца? Он посмотрел по сторонам, но овцы не было нигде. Приснилась, что ли? Ведь сидела же вон там, где раскинулись два бархана! Не могла же часть сна исчезнуть с пробуждением, а часть остаться? Барханы-то существуют! И тут Мергенов заметил, что не рассветает, а становится темнее. Чем-то тревожным и враждебным веял рассветный ветер, и страх шевелился в сердце. - Игорь Петрович, почему темнеет? - спросил Мергенов, прислушиваясь к своему голосу, как к чужому. - Должно рассветать... Лениво, с явным нежеланием Игорь Петрович ответил: - Ложный рассвет... Довольно заурядное явление в этих широтах. Сейчас начнется рассвет настоящий... Ага! Вот это уже любопытно! Видите? На востоке, почти у самого горизонта, где ниже умирающих светлячков звезд уверенно и ровно горела Венера, плясало легкое желто-зеленое зарево. Оно то разгоралось ярче, то бледнело, то играло оттенками красок, и темные полосы время от времени перечеркивали его. - Прямо полярное сияние в пустыне! - удивился Игорь Петрович. - Вам не знакомо сие феноменальное явление? - Н-нет, - сказал Мергенов, - не знакомо... - А запах чувствуете? Запах был необычный. Пахло как фиалками после дождя. И еще чем-то раздражающим, вроде эфира или нашатырного спирта. - Значит, не знаете? - А вы? - Я? Пожалуй, и я не знаю... Он ответил не вполне чистосердечно. С одной стороны, утверждать что-то наверняка, конечно, не следовало. Но в то же время определенные выводы можно было сделать. Необычное явление природы могло быть вызвано только необычными причинами. А разве Игорь Петрович шел не за ними? Разве не необычные догадки будоражили его воображение когда-то очень давно? Сейчас ряд побочных фактов как будто подтверждал старую гипотезу. Подтверждение же означало открытие первостепенной, исключительной важности, открытие, которое стоило доброго десятка других. Игорь Петрович шел к нему, как старая гончая по следу: не рвался, сдерживал себя, проверял каждую мелочь. Шел и с каждым шагом все больше верил в успех. Фантазии обретали реальные формы, разгадка невероятнейшего предположения вертелась где-то рядом, в пяти шагах, и рано или поздно она будет найдена. - Этот орешек мы непременно раскусим, верно? - Не знаю,- сказал Мергенов. - Раскусим, раскусим! У вас зубы - молодые, у меня - железные... Обязаны раскусить. Это дело недалекого б