– Давайте вынесем.
Неизвестно, когда еще выдастся случай ускользнуть с работы и навестить эту больную.
Распространению дизентерии способствуют уборные – бараки с громадными цементными ямами, расположенные у самой проволоки. Длина ям около десяти метров, ширина два метра. Ямы эти с ослизлыми краями всегда полны и всегда открыты. В часы, когда у уборных больше всего народу – перед утренней и после вечерней поверки, – там совершенно темно. Тогда-то со многими больными и случаются неприятности.
Возможно ли в этих условиях остановить эпидемию дизентерии? Можно ли побороть сыпной тиф? К этому прибавьте, что еврейки – а они составляют большинство узниц Биркенау – не имеют права пользоваться больницей. Это тоже способствует эпидемии. Еврейкам доступны два барака: барак живых и барак мертвых – двадцать пятый. Часто видишь, как еврейки несут через весь лагерь своих умирающих товарок. Тащат их в покрытых заскорузлыми пятнами одеялах. Остановятся, опустят свою ношу в грязь и, передохнув, идут дальше. На одеялах и одежде кровь и выделения перемешиваются с грязью.
Барак двадцать пять огражден стеной, ворота в ней всегда заперты. За этими воротами исчезают больные. Им уже не выйти оттуда, лишь их останки вывезут темной ночью. Зато одеяла, белье и одежда умирающих без промедления поступают обратно и вскоре распределяются среди здоровых. Белье окунают в воду и просушивают, одеяла положено пропустить через газовую камеру, но чаще всего обходятся без этого, ими будет укрываться очередная партия прибывших в Биркенау узниц.
Умирающим безразлично, несут ли их в барак двадцать пять, официальный барак смерти, или в амбулаторию, откуда направляют в барак двадцать четыре – там смерть собирает урожай не менее обильный, чем в двадцать пятом.
«Осмотр» в амбулатории упрощен до предела. Торопливо меряют температуру. У кого высокая – оставляют в больнице. Больные без температуры (дизентерия) услышат неизменное: «Аb! In den Block!»[20] – и неизвестно еще, кому удастся избежать смерти: тем, кто перешагнул порог больницы, или тем, кто, «увиливая» от поверки, часами лежит на земле перед бараком.
Вереница тяжелобольных расходится в двух направлениях. И те и другие еле волокут ноги. И тем и другим безразлично, куда идти, лишь бы поскорее приклонить голову, дать отдых измученному телу. Оставленные в больнице идут за женщиной в белом халате. Сестра вводит больных в ближний барак, велит им раздеться, а сама уходит. Опадают лохмотья, обнажая тела, грязные и почище, испещренные точечками укусов, расчесанные, разодранные ногтями до крови. Есть и такие – их немного, – у которых на коже живота и рук проступают красные тифозные пятна. Кругом тихо и пусто – такое в лагере редкость. Правда, сквозь щели в деревянных стенах барака врывается ледяными дуновениями ноябрьский ветер, но холод в лагере настолько привычен, что на это никто не обращает внимания, хотя бледные тела больных постепенно синеют. Голые фигуры склоняются над одеждой и, пользуясь свободной минутой, поспешно осматривают все швы и складки. Время идет. Самая что ни на есть завшивевшая женщина успела уже просмотреть все белье, платье, даже свитер. Осеннее солнце теперь высоко в небе и чуть прогревает южную стену барака. Больные, скорчившись, сели на землю. Что-то из одежды подстелили под себя, остальным кое-как прикрыли спины и ждут. Наконец снаружи раздаются громкие шаги:
– Alles raus![21]
Начинается осмотр. Нужно подойти голой к двери барака. Там стоит эсэсовец в зеленой форме (якобы врач) и издали разглядывает каждую больную. Все они уже больны сыпным тифом, но не знают об этом, так как не у всех еще появились типичные признаки. Женщинам без пятен на теле эсэсовец ставит скоропалительный диагноз: Grippe. Сестра заносит диагноз в карточку больной. Этих женщин отправят в барак двадцать четыре.
А куда отправят тех, у кого на теле уже выступили тифозные пятна? Получат ли они «укрепляющую инъекцию», после которой любое человеческое сердце перестает биться, или же поедут на машинах прямо в газовую камеру? Неизвестно. Покрыто тайной. Как прикажет эсэсовец, проводящий в этот день осмотр, так и будет. Как бы то ни было, единственный метод, применяемый лагерной комендатурой в Освенциме для борьбы с сыпным тифом, – это умерщвление людей, у которых обнаружены симптомы этой болезни.
Барак двадцать четыре перенаселен. Нужно исключительное везение, чтобы получить место на двоих. Иные лежат даже по четверо. В больничном бараке холодно, дует. Печки еще нет, ветер, проникающий сквозь щели, гуляет по бараку, но воздух здесь спертый. Под потолком вдоль всего барака тянется щель, шириной в две ладони, оттуда несет холодом. В бараке можно встретить давно уже попавших сюда женщин, о которых неизвестно было, живы ли они; можно здесь разузнать и об умерших. Вон там, вместе с тифозной больной, у которой наступил кризис, лежит доктор Гарлицкая. Она раньше переболела тифом и теперь надеется, когда у нее пройдет грипп, не подвергаясь опасности, оказывать помощь другим. Откуда ей знать, что три недели спустя ее, вместе с другими умершими, вынесут на носилках из барака. Умрет она от возвратного тифа.
Рядом с доктором Гарлицкой помощь больным оказывает доктор Костюшко. Эту маленькую женщину с седыми волосами и худым, осунувшимся лицом можно видеть среди тяжелобольных. При ее появлении глаза больных теплеют, светятся доверием, надеждой. Все движения ее, манера держаться, выражение лица говорят о том, что здесь она выполняет свою священную миссию. Она велела будить ее, когда это необходимо, в любое время ночи.
Больные знают это. И чувствуют себя в безопасности, окруженные ее сердечной заботой. Услышав в ночи крик, доктор Костюшко немедленно спешит на помощь. Несмотря на свой возраст, она взбирается на высокие нары под потолком и, упираясь в них ногами и животом, принимается за свое дело.
Доктор Костюшко знает, как раздобыть лекарства. У нее всегда припасено что-нибудь на всякий случай. И помогает она не только добрым советом, но и лекарством. Насколько легче болеть, насколько легче умирать, когда к тебе прикасаются заботливые руки такого врача. Наступает, однако, день, когда лавина смерти уносит и доктора Костюшко, оставляя сотни, тысячи напрасно ожидающих ее больных.
Тому, кто знает, что такое сыпной тиф, хорошо известно, какой невероятной жаждой сопровождается эта болезнь. Верные ее признаки – сухость во рту и язык до того окостеневший, что порой теряется дар речи. Часто видишь во сне полные кружки горячего или холодного молока, миски с освежающим компотом, шипучую газированную воду и фрукты – сочные, вожделенные, живительные фрукты! И каким горьким бывает пробуждение после такой ночи! В то время не разрешалось отправлять в Освенцим посылки, и не скоро еще удастся утолить болезненную жажду. Ночью хочется заснуть как можно крепче, чтобы побыстрее прошло время до утра. Утром, когда по бараку расходится наконец приторный запах отвара из трав, со всех постелей протягиваются руки с кружками. Грязная штубовая, только что выносившая ночные сосуды, протирает ладонью кружку и погружает ее в желанную жидкость. По ее давно не мытым рукам отвар стекает обратно в котел. Нет, на это лучше не смотреть. Зачем портить себе вкус напитка, который кажется вкуснейшим в мире чаем. Каждая больная получает не больше четверти, в особо счастливых случаях – одной трети стакана жидкости. Собирая всю силу воли, ты лишь смачиваешь губы отваром, а затем благоразумно ставишь кружку в изголовье – порции отвара должно хватить до вечера. Однако бывают дни, когда рассудок глохнет, умолкают любые доводы, и все внутренности надрываются в крике: пить, пить, пить!
Тогда дрожащие руки хватают кружку и как безумные выливают ее содержимое в рот. Хоть раз смочить весь рот, хоть раз глотнуть всем горлом! Один, два, самое большее три неполных глотка – и конец. Начинается день без капли жидкости. Рядом лежит немка-уголовница, она уже не так мучается жаждой, и ее можно уговорить продать несколько глотков из своей порции. Ты готова отдать все на свете за каплю воды и охотно соглашаешься, когда немка, у которой после тифа разыгрался аппетит, предлагает:
– Gib mir dein Brot und Wurst[22].
Полькам, работающим на кухне, иногда удается прошмыгнуть мимо охранниц, стерегущих вход в больницу, и принести несколько кувшинов черного кофе. Такие случаи редки, но удивительно поднимают настроение. Ханя Левандович – одна из таких тайных санитарок. Она появляется в больнице каждый вечер, подвергаясь риску быть избитой, если в картофелехранилище заметят ее отсутствие. В последний раз Ханя приходит раздать кофе накануне своей смерти.
Ночью будит ощущение сухости во рту. Губы и язык пересохли и с трудом шевелятся. Помутненная мысль, тусклый взгляд лихорадочно ищут поблизости хоть какое-нибудь питье. Темно. Кто-то стонет, кто-то хрипит в агонии, кто-то ровно дышит. Из тьмы выступают очертания балок, поддерживающих крышу, контуры соседних нар и удлиненный предмет на одной из них. Бутылка! Там спит немка-полицайка, каждый вечер она получает от штубовой полную миску кофе и разливает ее в три бутылки. Искушение борется со страхом. Немка спит крепко, слышно ее громкое ровное дыхание. В мыслях возникает звук: бульканье обильной водяной струи. И тут же – отчаяние и ужас – я хочу украсть! Но это ощущение сразу исчезает. Воды! Кофе! Пить! Тело медленно поднимается, тяжело опираясь на согнутые в локтях руки. Дрожит. Буду красть, буду красть. Прости! Прости! Нет сил. Бутылка стоит на расстоянии метра. Насколько же слаб организм, если даже при таком ничтожном усилии никак не уймешь дрожь в руках и во всем теле. В груди прокатилась волна иссушающего жара, на лбу выступают капли пота, голова кружится, кружится, – приходится плашмя лечь на нары, чтобы не упасть. И вдруг рука натыкается на предмет, втиснутый между досок. Кружка! Кружка с какой-то жидкостью, совсем рядом, у самого изголовья, в щели койки. Отдает вином. На вкус совсем как холодное вино. Ее очень мало на дне. Хватит. Один глоток – и ночь видит радостную улыбку больной. «Теперь засну», – заключенная натягивает на себя одеяло все еще дрожащими руками и засыпает, зная, что сможет напиться, когда захочет. Снова пробуждение. Глядя в темноту барака, больная шепчет: