т время, а здесь разыгрывается странная борьба. Немощь сковала руки и ноги, запрокинула назад голову так, что ее никак не поднять. И все же какая-то неодолимая сила велит глазам смотреть на сверкающую в солнечной синеве прозрачную сосульку, велит смотреть так долго, покуда рука соберется с силами, приподнимется и высунется в щель наружу. Холодное прикосновение живительным током пронзает раскаленное тело, рука бережно подносит свою добычу ко лбу, глазам, вискам. Снова сжалось сердце, снова боль, а затем полностью возвращается сознание. Воспаленные от жара глаза замечают красноватые пятнышки на плечах. Понимающая улыбка: «грипп» все-таки оказался сыпным тифом.
Приходит доктор Збожень – заключенный поляк. Он ежедневно приходит сюда из лагеря в Освенциме и должен прежде всего заниматься немками, но доктор Збожень – человек разумный и не формалист.
– Да, конечно, у вас грипп, грипп.
– Доктор, скажите мне, пожалуйста, правду.
– Для чего вам это нужно?
– Чтобы не попасть в крематорий. Я хочу жить.
Врач перелистывает записную книжку.
– Видите? Что тут написано?
– Grippe и рядом моя фамилия.
– Правильно. У меня записано, что вы больны гриппом. А этого, – он прикрывает испещренные пятнами плечи больной, – этого никто не должен видеть. Может быть, вам повезет и в ближайшее время не будет селекции. Но долго лежать не советую. Как только чуть окрепнете, советую убираться отсюда.
…Окрепнете. Сознание, что сыпной тиф миновал, вызывает радость, весьма, впрочем, обманчивую и преждевременную, так как нередко период выздоравливания переносится труднее, чем сама болезнь. Бывает, что сердце, выдержав тифозный жар, перестает биться от незначительной простуды. Но теперь все существо переполнено радостью.
Тело исподволь обретает способность ощущать: чешутся ноги, живот, спина. Неуклюжие пальцы доискиваются причины зуда. Нащупывают крохотные корочки на месте расчесов. Внезапно грудь будто обжигает что-то, зуд сосредотачивается в одном месте. Рука быстро приподнимает рубашку, и перед глазами – вошь в странной позе. Впившись в тело, она стоит с задранным кверху брюшком. Ее нужно немедленно поймать – платяные вши настоящие бегуны-скоростники. Вошь светлая, сквозь ее кожу просвечивает пищевод, наполненный человеческой кровью. Момент – и придавленная ногтем вошь гибнет, брызнув капелькой крови.
Больная поднимает глаза, полные смущения. Но вокруг, особенно если день выдался солнечный, повсюду видны исхудалые руки, подносящие к свету над обессиленной головой части одежды или грязные одеяла. Истребление вшей – единственное занятие выздоравливающих. Они берутся за дело на рассвете, в сероватых сумерках, когда еще плохо видно. Но вши кусаются с таким остервенением, что медлить нельзя. Лучше всего снять с себя все, плотно обернуться одеялом и по очереди, одна за другой, осматривать вещи. Правда, так очень холодно – из щели под потолком дует ледяной ветер, одеяло от любого движения сползает, тем более что ослабевшему телу трудно пребывать в неподвижности. И все-таки любой согласился бы сбросить с себя все и сидеть голым много часов подряд, лишь бы избавиться от этого нашествия кровопийц. Голод и холод ничто в сравнении со вшами.
Изо дня в день повторяется одно и то же. Вечером на рубашке не было ни единой вши. И откуда только взялись эти крупные толстые твари, быстро убегающие от твоих пальцев или сидящие по две среди свежих гнид и экскрементов. До чего же быстро они размножаются! Вчера не оставалось ни одной гниды, а сегодня на рубахе уже копошится великое множество микроскопических красных точечек. Этакие крохи, а уже наполнены кровью. Они-то и кусают сильнее всех. Потому рубашка так жгла тело, что в ней завелось множество маленьких вшей. Обычно вши любят держаться поближе к телу, и требуется немало терпения, чтобы уничтожить их на белье. От напряжения начинают болеть глаза, а если их на миг закрыть, под веками мелькают вши, блохи, гниды. В результате – головокружение и тошнота, усиливающиеся от того, что сидеть еще очень утомительно. Большие пальцы, особенно ногти, покрыты кровью и присохшими к ним оболочками – а ведь обработана всего лишь одна рубашка. Хуже всего поддается очистке свитер, в его шерстяных ячейках вши находят себе великолепное убежище. Только в те дни, когда яркий солнечный свет проникает сквозь щели в барак, удается относительно хорошо очистить свитер, растягивая его и разглядывая на свет, не мелькнет ли в шерстяной пушистости чужеродное тело. Осмотреть нужно все, даже лежащие под головой чулки, обирать которые столь же сложно, как и свитер.
Звон металлических котлов с супом застигает обычно женщин за осмотром последних частей одежды. Разумеется, после этого занятия вымыть руки не удается, лишь вытираешь окровавленные ногти и, достав ложку из щели в крыше над головой, берешься за очистку своих пяти картофелин. После обеда очень приятно надеть только что просмотренную и очищенную от вшей одежду. Истощенный тифом и голодом организм требует сна. Но вши не спят. Из грязных одеял, из потайных щелей в нарах выползают новые тысячи. После двухчасового отдыха одежда оказывается снова усеянной вшами точно так же, как была утром, и теперь, если хочешь обеспечить себе несколько спокойных часов ночью, нужно начинать все сначала. Тщетность усилий приводит в отчаяние, к которому еще прибавляется боль в пояснице, резь в глазах и отвращение. Глубокий сон выздоравливающего – единственное его спасение от вшей и единственный перерыв в охоте на них. Но даже во сне, раздраженные укусами, нервно блуждают руки. Иногда кто-то сонно бормочет:
– Надо бы убить ту, большую, кусается, проклятая.
Немки, которым разрешается оставаться в больнице до полного выздоровления, уже совсем окрепли. Они целыми вечерами играют на губной гармошке и громко распевают сентиментальные вальсы. Измученная голова разламывается от хоровых песен, гул наполняет барак, утомляя больных.
Ежедневно в больницу поступают все новые женщины, и независимо от заболевания, вызвавшего температуру, их помещают к тифозным. Каждый вечер штубовая раздает всем одинаковые порции хлеба, большинство больных не в состоянии их съесть. Начальство экономит на больных. Хлеб в Освенциме бывал всякий, но, пожалуй, хуже, чем в ноябре 1942 года, не было. И действительно, можно еще заставить себя съесть густой, обжигающий внутренности суп или картофелину в мундире, но как бы ты ни хотел съесть хлеб – грызешь его, жуешь, – все равно проглотить не в силах. Хлеб лежит и сохнет, дожидаясь, когда к больным, которые пока что голодают, вернется аппетит. В ту пору в больнице выбрасывают груды надкусанных заплесневелых кусков хлеба.
Мужчины, приходящие иногда на разные строительные работы, как правило, голодны. Хлебного пайка, слишком скудного даже для женщин, тем более не хватает занятым физическим трудом мужчинам. Улучив момент, когда эсэсовец не смотрит, мужчины подкрадываются к носилкам и выхватывают оттуда менее заплесневелые куски.
Каждый вечер на краю нар появляется новая пайка хлеба, и каждый вечер больная засыпает голодная или корчится от болей после нескольких насильно проглоченных кусков.
Гигиенические условия в больнице хуже, чем в остальном лагере, питание более скудное. Единственное преимущество больницы: здесь можно лежать и нет поверки. Когда по всему лагерю свистки и окрики созывают на поверку, больные вздрагивают и сжимаются под одеялами. Пока это к ним не относится. Еще несколько дней, может быть несколько недель, поверка минует их.
В те времена, когда барак, переполненный людьми, ценится меньше мешка с мусором (ведь из мусора можно выбрать ворох тряпья и отправить на бумажную фабрику), разговоры о том, будто бы вскоре семьи заключенных смогут высылать в Освенцим продовольственные посылки, кажутся фантастическими сказками. Письмо и независимо от присланной суммы – боны на сорок марок в месяц – это все, что разрешается пока получить. Каково высылать деньги из генерал-губернаторства, хорошо знают те, кому доводилось это делать. Получивший боны может купить на них в лавке: рейнскую минеральную воду, искусственный сироп, бланки для писем, почтовые марки, туалетную бумагу, карандаши, самоучители немецкого языка – иногда улиток, реже овощной салат или суп. Однако большинство не получает бон, и письмо – единственное, что поступает с «воли».
Воля – это некая удивительно прекрасная страна или планета, где каждый из заключенных жил когда-то. Они рассказывают друг другу про нее, вспоминают. Лежа долгие часы без сна, они вызывают прошлое и, заново переживая его, ведут воображаемые разговоры с людьми, которые остались там; просят дождаться их возвращения. Каждый носит в своем сердце эту утерянную страну. Каждый в своей светлой лаборатории мысли перебирает некогда пережитые им события. И они, эти события, овеянные сиянием, кажутся более прекрасными, чем были когда-то, и настолько непохожими на все окружающее, что при одной мысли о возвращении на волю замирает сердце. Нет, трудно поверить, что сбудется когда-либо мечта-тоска по далекой планете. Когда ночью над бараками склоняются Орион, Большая Медведица, Полярная звезда и другие звезды, когда тишину спящего лагеря прорезает свисток паровоза – долгий, протяжный, убегающий вдаль, – глаза ищут среди звезд ту, утерянную планету. И, пожалуй, можно бы поверить, что это всего лишь человеческая фантазия создала сказку о том, что где-то цветут деревья, звенят трамваи, смеются дети и люди плачут от боли. Можно бы поверить, но… время от времени с далекой планеты пocтyпaeт сигнал. Приходит письмо. Маленький клочок бумаги – весть оттуда. Кто-то пишет, что существует тот самый дом, та самая улица, тот же пол в комнате… Читая письмо (даже если по нескольку раз), ты словно держишь телефонную трубку возле уха и слышишь голос далекой воли. Поэтому так охотно читаешь его и про себя, и вслух, и в одиночестве, и вместе со всеми. Поверх этих слов сердце возводит свои сооружения, перекидывает арки домыслов и догадок. И ты впитываешь удивительный витамин, исходящий от этих листков.