Граница въелась в него, в кожу въелась, в поры, в корни волос, в хребет, стала частью его тела… Ну а где тело, там и душа.
Ехать было некуда. Родных у капитана не было, жилья тоже (те квартиры, которые предоставляли ему раньше, были служебные), перспектив тоже не было, поэтому осел Широков в первом приглянувшемся ему южном городке. Одно было хорошо — находился этот небольшой городок недалеко от извилистой тревожной линии, именуемой границей.
Хоть изредка, но все же до него будет доноситься запах нейтральной полосы, автоматной смазки, горелых гильз, остающихся после учебных стрельб. Для него это — запах жизни, запах прошлого, Анин запах…
Надо было думать о работе. Широков, как всякий боевой офицер, мог бы вполне пригодиться в местном патриотическом клубе — таковой в их незатейливом городке имелся, но два штатных места, оплачиваемых администрацией, были прочно заняты — не сдвинуть, — в этих креслах сидели молодые люди, связанные то ли с криминалом, то ли еще с кем-то или с чем-то, не очень вкусно пахнущим, и Широков молча отошел в сторону…
На рыборазводящем заводе была довольно сильная охрана, но и там не нашлось вакансий… Не нашлось места и на городской маслобойне, и в трехэтажном супермаркете, и в игровом парке, и на заводе автомобильных запчастей, оснащенном дорогим западным оборудованием, которое надо было тщательно охранять… Делать было нечего, и он на своем уазике взялся за извоз.
Но на извозе много не заработаешь — городок все-таки небольшой, многие люди хорошо знают друг друга, расстояния, разделяющие их, — крохотные, да и уазик — машина не самая комфортная. Не иномарка, в общем. Впрочем, хоть и были заработки грошовые, а на еду и житье-бытье хватало. Впритирку, правда, но хватало, да и Широков был человеком непритязательным, он, если понадобится, вообще может некоторое время питаться одним только воздухом.
Случались и стычки с соперниками по ремеслу, так сказать, — в таких городах, как их, работы много не бывает, и извоз мог прокормить лишь считанное количество людей.
Месяца полтора назад его взяли в оборот на задворках старого железнодорожного вокзала…
Началось все с того, что у уазика неожиданно спустило заднее правое колесо — не просто спустило, а с шумом ухнуло вниз, ухнуло так стремительно, что машину даже перекосило. Широков выпрыгнул из «уазика» и увидел, что около колеса стоит наглый улыбающийся парень с тонкими, будто ниточки, подбритыми усиками. Широков видел его и раньше — парень этот ездил на потрепанной «хонде» с правым рулем, звали его Тофиком и был он то ли азербайджанцем, то ли ассирийцем — кем-то из этих, в общем.
Увидев лицо Широкова с твердым, крепко сжатым ртом, Тофик трусливо съежился, улыбку с его лица будто бы смахнуло мокрой тряпкой, он попятился, в следующее мгновение, круто развернувшись, помчался прочь от Широкова.
В колесе зияла узкая недлинная дырка — Тофик саданул по резине ножом. Недолго думая, Широков понесся за ним вслед.
Тофик оказался хорошим бегуном, ловко обогнул двух беседующих старушек и нырнул за угол вокзального здания.
— Стой! — просипел ему вслед Широков, также кинулся за облупленный угол вокзала.
Понятно было: если он сейчас не задержит Тофика, не объяснит ему, что к чему, колеса Широкову будут резать и впредь — в покое не оставят… Важно было знать — за что все это? За какие грехи, которых у него в этом городе не было — не успел еще заиметь.
За углом Тофик резко сбавил скорость и, тяжело дыша от бега, развернулся, становясь лицом к преследователю. В то же мгновение рядом с ним нарисовались три широкие фигуры с метровыми плечами.
— Ты кто такой? — угрожающим тоном, сквозь зубы, спросил один из них, центровой, — судя по его расплющенному носу и квадратному подбородку с раздвоиной, — человек опытный, со стажем, на чьем счету разборок не один десяток.
Маленькие глаза его были колючими, как кнопки.
— Дед Пихто, — усмехнувшись, ответил Широков.
— Я и вижу, — центровой поднял пудовый кулак и постучал им, как молотом, по такой же пудовой ладони. — И зачем ты, спрашивается, влез в наш бизнес?
Вона — обычный извоз теперь, оказывается, называется бизнесом…
Одет центровой был живописно — в китайские, с блестками, брюки, украшенные генеральскими лампасами, лопающуюся на груди серенькую майку со штемпелем какого-то детского фонда, расположенного в Америке, и огромные разношенные кроссовки-большемерки. Размер у них был не менее сорок восьмого. Колоритный, в общем, возник дядя.
Впрочем, сподвижники его были не менее колоритны, каждый был достоин своего рода похвалы. Единственное, что у них было общего — грузные квадратные подбородки, рассеченные ложбинками, как у родных братьев. Но родными братьями они не были.
— Наверное, потому влез, что мне надо на что-то жить, — помедлив, ощутив, как внутри у него вспыхнуло что-то горячее, неудобное, ответил Широков.
— Значит, так, мужик, — центровой вновь стукнул кулаком по ладони, родил глухой недобрый звук, — бить мы тебя не будем, но если еще раз увидим, что ты таксуешь, изломаем и тебя самого и дырявую тачку твою. Понял?
— Не понял, — спокойно проговорил Широков, — и понять никогда не смогу.
— Тогда мы будем тебя учить, — центровой сплюнул сквозь крупные желтые зубы, сожалеющее поглядел на неразумную муху, стоявшую перед ним, — не обессудь.
Он вздохнул делано и поднял свой тяжелый, в полосках шрамов кулак — молот этот уже не раз бывал в деле.
Опустить кулак на голову Широкова он не успел — Широков опередил тяжеловеса на несколько долей секунды и ударил первым. Ударил сильно — понял, что в полсилы бить нельзя, вырубать этого витязя в тигровой шкуре надо с первого раза, иначе через несколько минут Широков будет просто изуродован этой тройкой, — следом ударил второго, по прикидке — самого опасного, очень уж жестокие глаза были у него…
Оба сложились вдвое, уперлись физиономиями в колени, заныли, пуская слюни, третий, ошеломленный таким натиском, зашипел, потряс головой, словно бы за ушами у него завелись блохи и начали больно жалить, отступил на несколько шагов назад. Широков двинулся к нему. Молодец затряс головой сильнее, в следующее мгновение развернулся и дал поскорее деру с места стычки.
Куда же подевался Тофик, Широков не засек — испарился человек в одно мгновение, будто пятно воды на горячей сковородке. Широков оглянулся на тяжеловесов, вздумавших наказать его, — оба продолжали корчиться.
Зла на них не было, они действовали по законам волчьей стаи и по-иному действовать не могли: или — или… Одна из соперничающих сторон должна быть уничтожена.
— Что ж, бывайте здоровы, хлопцы, — бросил Широков на прощание и вернулся к своей машине. «Уазик» сиротливо, как-то убого кренился на один бок, будто был подбит на войне. Внутри у Широкова шевельнулась жалость, словно бы этот потрепанный автомобиль имел, как и человек, живую душу и ему было больно.
Достал домкрат. Хоть и были у Широкова крепкие кулаки, а, похоже, с собою надо возить что-нибудь такое, чем можно отмахнуться от налетчиков — например, «фомку», короткий убойный ломик, любимое оружие шоферов-дальнобойщиков.
Впрочем, нынешние дальнобойщики, именующие себя продвинутыми, сдали свои «фомки» в музей ушедшего, уже начавшего забываться двадцатого века, либо держат их у себя дома на книжных полках в качестве почетных экспонатов, а от налетчиков отмахиваются другим оружием. И пистолеты с собой возят — причем не только древние «макаровы» или ТТ, а многозарядные генеральские «стечкины», хорошо знакомые им, и «калаши» — автоматы конструкции Калашникова, и гранаты-лимонки…
Широков знал одного дальнобойщика, который возил с собой гранату — обычную небольшую гранату-лимонку, похожую на железную капсулу, — и считал, что больше ему ничего и не требуется.
Когда ему приходилось пересекать границу, прятал гранату так надежно, что ее ни разу не сумели обнаружить — в фуре у него имелось два или три тайника, до которых не сумел добраться ни один таможенник.
Однажды Широков, заинтересовавшись, попросил шофера открыть секрет: где же все-таки в фуре находятся потайные заначки?
Дальнобойщик, рассмеявшись хитро, отрицательно покачал головой:
— Не скажу!
— Почему? Я тебя никому не сдам, не бойся. И обысков устраивать не буду — ничего не буду делать. Мне просто важно знать на будущее: как можно в машине организовать невидимое место?
В ответ — прежнее покачивание головой:
— Нет!
— Но хотя бы скажи — каков принцип, а? Как можно сделать предметы невидимыми?
— Принцип простой: ничего не прятать, все держать на виду. Тогда никто ничего не найдет — даже собака.
Широков подумал: а ведь дальнобойщик прав. Никто никогда не ищет гранат в ящике с инструментами или в бардачке с проездными и провозными документами — ищут обычно в бензобаке с потайным дном, в резине запасных колес, в нише под карбюратором…
Однажды граната здорово выручила дальнобойщика.
Дело было в глухом Казахстане, в местах, где редко бывали гости из России, — дальнобойщик в одиночку, без напарника, одной машиной, привез туда строевой лес. Благополучно разгрузился, а когда собрался в обратную дорогу, то, разворачиваясь, прицепом задел за глиняный дувал хозяина и срезал угол ограды.
Дело, конечно, поправимое, нужно только время, но хозяин обозлился и заявил, нервно вздергивая голову:
— За этот дувал ты мне должен заплатить, я его не на дороге нашел… Либо отработать, понял?
— Это что, рабство? — спросил дальнобойщик, не веря тому, что слышит.
— Как хочешь, так и понимай. Будешь работать у меня три месяца за похлебку… Дувал восстановишь, еще кое в чем мне поможешь — тебя не убудет.
Дальнобойщик вздохнул тяжело, достал из кармана пятидесятидолларовую бумажку.
— Возьми, хозяин и не обессудь. Больше у меня зелени нет. Только мелочь на котлеты.
В глазах хозяина вспыхнули и тут же потухли далекие холодные искры, будто на костер налетел ветер, расшевелил его, — порыв ветра был недолгим, и казах взял деньги. Смерив дальнобойщика с головы до ног внимательным взглядом, разрешающе махнул рукой: