— Как насчет того, чтобы поехать в Гамбург вместе с БИТЛЗ? — вопрошал меня искушающий голос на другом конце провода.
Это был голос Пола МакКартни (удивительно, сразу подумал я, ведь Джон всегда казался мне лидером).
Предложение было заманчивым, просто восхитительным. Опьяняющая атмосфера «Касбы» привила мне вкус к шоу-бизнесу, и первоначальное мое намерение ходить в нормальную школу постепенно рассеялось.
Я приобрел весьма приятный опыт — сидеть за барабанами, отбивать ритм, стараясь при этом еще и петь, и замечать про себя, что твой голос, в конце концов, не так уж и плох. Еще лучше были аплодисменты и девочки, которые, подходя, одаривали тебя восхитительной широкой улыбкой, неописуемой в своей соблазнительности. Я начал подумывать, что образование вряд ли доставит мне удовольствие, подобное этому.
В восемнадцать лет я тоже должен был просить разрешения у родителей, но Мо не собиралась становиться мне поперек дороги. «Касба» была ее идеей, и весь этот музыкальный бум, спровоцированный молодежью и для молодежи, постоянно окружал ее и не нуждался в объяснениях. Она сама в нем участвовала. Мой отец, который прекрасно сознавал, какие прелести сопровождают шоу-бизнес, тоже не видел особых препятствий для моего отъезда в Германию.
Тем не менее БИТЛЗ (которые теперь отбросили прилагательное «серебряные») не выказали никаких особых восторгов. Сначала я должен был пройти прослушивание в «Уиверн Клаб» Аллана Уильямса — в том самом клубе, который стал потом знаменитым «Голубым Ангелом» («Blue Angel»).
Когда я пришел, Джон Леннон был один. Он сыграл несколько аккордов из «Ramrod», когда наконец пришли Джордж и Стью, которые добавили свои инструменты. Пол, как обычно, пришел самым последним. Собравшись вместе, они начали откалывать номера вроде «Shakin' All Over». Мы поиграли минут двадцать, и в конце концов они все пришли к одному и тому же заключению:
— Ну что ж, Пит, мы тебя берем!
Аллан Уильямс пришел за минуту до этого, и таким образом не присутствовал на этом грандиозном прослушивании.[3]
Вот как я стал пятым битлом. Еще и сегодня фаны сомневаются в терминах, каждый раз когда об этом заходит речь, выдвигая предположение, что Стью был пятым битлом, но, если четко следовать хронологии, он был четвертым.
Перед отбытием к «тевтонцам» были выслушаны обычные в таких случаях наставления и материнские напутствия, вроде: «Побереги себя, позаботься о желудке, не забывай как следует питаться!», но Мо, просто мировая женщина, еще кое-что добавила:
— Гамбург — сумасшедший город, лучше смотри себе под ноги, Питер! Ты, конечно, закончишь свое образование, но оно будет совсем другого рода…
Она узнала не больше половины, и иногда я спрашиваю себя, что было бы, если бы Томми Мур, который вернулся к своей прежней работе кондуктора подъемного крана на бутылочном заводе Гарстона, мог по-настоящему отдать себе отчет в том, какой случай он упускает…
2. Деляйт шоу!
Реактивным самолетам предстояло еще долго ждать, прежде чем БИТЛЗ смогли войти в число их пассажиров. Путь в Гамбург проходил по суше, затем — по морю. Он занял 36 часов неудобства, разочарования и недовольства, оживленных все же случайными припадками смеха, песнями и дурацким балаганом. Я не могу припомнить точного дня отъезда, так как он не фигурирует ни в одной серьезной книге, посвященной БИТЛЗ. Но я отношу его к числам в районе 15–17 августа, отдавая предпочтение 16-му.[4] Два года спустя 16 августа стало самым мрачным днем в моей жизни, и сейчас еще я говорю: «Это случилось двумя годами раньше, день в день». Но в 1960 году в этот день будущее казалось принадлежащим всем нам.
Аллан Уильямс решил самолично нас отвезти в Германию на своем микроавтобусе «Остин» паромом из Харвича до Голландского п-ова. Но БИТЛЗ были не единственными его пассажирами. Список включал их всего десять и был достоин фигурировать в Книге рекордов Гиннесса, так мы были стиснуты во время этого пробега. В автобусе находились: пятеро БИТЛЗ, Аллан и его жена, а также знакомая, затем — один немец, Георг Штернер, полномочный представитель Бруно Кошмайдера, и еще — живописный тип, известный под именем Лорда Вудбайна. Пришлось заехать в Лондон, чтобы разыскать его в жалком кабаке, где он служил. Лорд Вудбайн был приятелем Аллана по одному из похождений в ночном клубе. Это был настоящий индус из Караиба — весельчак, привнесший атмосферу праздника в поездку, которая большинству из нас представлялась сомнительной авантюрой. Он предпочитал марку сигарет «Вудбайн», бывшую очень популярной в то время, — отсюда его прозвище.
Кроме многочисленных пассажиров, транспортировалась еще огромная гора инструментов, которые всегда сопровождают любую группу: гитары, усилители, ударные, не считая личных вещей десяти попутчиков, взгроможденных на крышу микроавтобуса.
С самого начала наше путешествие было бурным и исполненным неожиданностей. Мы должны были получить визы или разрешение на работу в Германии, и, ввиду отсутствия этих документов, начальство Харвичского порта задерживало нас несколько часов, пока Аллан пытался его умаслить. Аллан, настоящий ловкач с даром увиливать от неминуемых неприятностей, хотел убедить власти, что мы — студенты, и поэтому нескончаемая бумажная волокита совершенно ни к чему. В конце концов он одержал победу, и нас пропустили. Он и сейчас еще рассказывает, как свозил БИТЛЗ «контрабандой» под видом студентов в их первые германские гастроли.
На этом этапе путешествия БИТЛЗ начали думать, что съездят не дальше Харвичского порта. Но, когда наконец нам позволили отплыть в Голландию, в направлении Хоока, хорошее настроение вернулось к нам. Под всеми парусами мы взяли курс на бар, чтобы немного прогуляться и пропустить по кружке пива. Переезд был длинным, и мы спали в баре, на деревянных скамейках или на полу, укрывшись плащами вместо одеял. Ни разу мы не зашли в гостиницу. Голландские таможенники оказались столь же малоуступчивыми, как и их английские коллеги: ушло больше четырех часов на рассказывание тех же басен, что и в Харвиче.
— Но ведь это же студенты! — твердил Аллан.
И опять он взял верх.
Почти все время Аллан вел машину. Когда и в этот раз таможня была оставлена позади, поехали по дороге на Арнхем, где Аллан хотел посмотреть на монумент погибшим в рядах коалиционных войск в одном из знаменитых сражений второй Мировой войны. Монумент представлял собой что-то вроде длинного мраморного гроба, водруженного на этом легендарном месте: «Их имена будут жить вечно». Мы сфотографировались у каждого угла. Эти слова оказались пророчеством, на которое тогда не обратили внимания.
Следующей остановкой после Арнхема был Амстердам, где Джон Леннон дал волю своему таланту «фокусника». Во время наших частых и длинных разговоров в «Касбе» он мне рассказывал о своих «приступах» клептомании.
— Если мне нужна какая-то вещица, — говорил он, — я ее просто спираю.
Когда ему нужно было обновить носки или нижнее белье, он просто-напросто отправлялся в «Вулвортс» или «Маркс и Спенсер», где отоваривался даром.
В этот день на нем была его любимая черная вельветовая куртка — идеальная одежда для карманника, — и мы все впятером устроили нашу первую вылазку. Мы наблюдали Леннона «за работой», когда он свистнул несколько вещей с витрины, и были потрясены ловкостью, с которой он действовал. Похоже, у него был прямо-таки дар. Сами мы воздержались из боязни, что нас застукают, перетрусив еще и потому, что это была наша первая поездка за рубеж. Но Джон держался совершенно непринужденно, казалось, он вполне способен абстрагироваться от устрашающей перспективы провести ночь в подвале полицейского участка. Он знал, что делал, и демонстрировал нам свои способности. Когда мы присоединились к нему, Джон, как всегда беззаботный, вывернул карманы и показал нам свою добычу. Ошарашивало не столько содержимое трофея, сколько его размеры: две затейливые побрякушки, одна-две гитарные струны, носовые платки и губная гармоника (я не вполне уверен, что это та самая гармошка, на которой он играл в «Love Me Do», но это вполне возможно).
Аллан Уильямс был в ярости.
— Вы все — подонки! — орал он на нас. — Это будет стоить вам того, что вас не выпустят к немцам!
Он хотел, чтобы Леннон вернул после полудня плоды своего труда их настоящим владельцам. Но Джон был не из тех, кто позволяет собой командовать.
В этот день Аллан и сам позабавился на славу, выдав голландцам Лорда Вудбайна за настоящего британского лорда (владеющего землями в Ливерпуле!), и по этому поводу им оказали просто королевский прием.
Наконец, мы снова отправились в дорогу, чтобы сделать последний бросок до Германии; микроавтобус прокладывал себе путь среди тысяч голландских велосипедистов. Германскую границу миновали благополучно. БИТЛЗ, накачанные пивом, провели остаток пути, распевая старые добрые английские песенки и такие обалденные вещи как «Rock Around The Clock», и еще — нашу любимую ливерпульскую балладу «Maggie May»,[5] несколько облагороженную и исполненную в весьма игривой манере. Она отражала наше представление о том, чем может быть Гамбург: мы знали, что это крупный порт, совсем как наш собственный город, с целым кварталом ночных клубов, куда владельцы и управляющие хотели залучить британские таланты. Но Аллан до самого места назначения держал нас в неведении. Пока что мы были в дороге, и Аллан привез нас в этот распрекрасный порт без всяких неожиданностей.
Было приблизительно 9 часов вечера, когда Аллан признал гамбургский вокзал. Вот там уровень адреналина в крови по-настоящему начал повышаться.
— Вот он, вокзал! — торжественно объявил он. — Отсюда я уже знаю как ехать.
Мы должны были встретиться с нашим ментором герром Кошмайдером в «Кайзеркеллере», в одном из ночных клубов, владельцем которого он являлся, располагавшемся на Гроссе Фрайхайт (что в переводе означает «Великая Свобода», — вот уж, действительно, лучше не скажешь!). Эта улочка выходила на печально известный Репербан — главную артерию «горячего» квартала Сент-Паули, знаменитого своими ночными клубами и первыми в то время секс-шопами.