Стоит приглядывать за богами. На всякий случай.
— Прыгай, — сказала я Али. — Нельзя бросать ее одну в океане. Давай. Встретимся внизу.
Он даже не стал обдумывать это.
— Хорошо, — он разделся за секунды. — Увидимся внизу, — сказал он, быстро поцеловал меня в рот, был на вкус как шоколад, который мы ели по пути. А потом он пропал.
Я ждала, пока он не всплыл с воплем радости, а потом я забрала его одежду и вещи Бри с обувью и поспешила по тропе, спускаясь как можно быстрее, смогла сократить спуск на пять минут. Я сняла шорты и футболку, бросила вещи кучей и поплыла к ним.
Они плавали близко друг к другу, когда я приблизилась, и когда они повернулись ко мне, глаза Бри сияли.
— Ох, Кор, там был тюлень! — крикнул мне Али.
Я повернулась, выглядывая его.
— Где?
— Тут! После прыжка Али он всплыл рядом с нами, — добавила восторженно Бри. — Он был таким красивым.
— Это было нереально, — сказал Али. — Он поплыл с нами. Будто плавал вокруг нас.
— Уверен, что это был тюлень? — спросила я, крутясь в воде, пытаясь найти темный силуэт.
— Да, — сказала Бри резким голосом. — Что еще это могло быть?
Я проигнорировала это и повернулась к ней.
— Ты боялась? — спросила я.
— Нет, — рот Бри скривился, словно мысль была глупой. — Он был милым. Как водная собака.
— Ага, — согласился Али. — Он словно хотел подружиться.
— Ого, — сказала я, голос сдавила зависть, но они не заметили, или им было все равно. Они погнались друг за другом, и я отклонилась и покачивалась, глядя на небо.
Тюлень не вернулся, и я задумалась, может, они выдумали это, пытаясь дразнить меня. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком удобно, что это случилось в то время, когда меня там не было, но они настаивали, что это было, говорили об этом остаток дня. Не только в тот день, но и недели спустя: «Помнишь, как мы плавали с тюленем?».
Думаю, в тот день у них все началось. Когда они увидели тюленя вместе.
Знала ли Бри, что происходило с ней в озере? Боролась она или сдалась? Говорили, когда тонул, перед глазами проносилась вся жизнь.
Частичка меня гадала, думала ли она обо мне.
Потому что я думала о ней. Я почти всегда думала о ней.
4
БЫСТРЫЙ УРОЖАЙ
Вряд ли я убила ее. Нельзя желанием убить людей, как и нельзя так заставить их любить тебя или добыть желанием кучу денег. Я знаю, это просто ужасное совпадение, что она умерла после того, как я подумала об этом, но я ощущаю себя странно, вспомнив это, невольно ощущаю вину.
Что хорошо, говорю я себе, потому что если бы я не ощущала вину, я была бы монстром, а я не такая. Я — жертва.
«Ты все еще жертва, если враг мертв? — прошептал голос в моем разуме. — Разве это не делает тебя победителем?».
Плевать на все. Мне нужно в мой сад.
Мерри расхаживает в гостиной, судя по ее лицу, говорит по телефону со своим научным руководителем, и она нервно машет мне, когда я прохожу, направляясь к кухне. Я забираю джемпер из стопки чистой одежды, натягиваю его поверх пижамы, обуваю сапоги, ждущие у задней двери, и выхожу.
Воздух холодный, резкий шок после спертости спальни, и он щипает мою кожу сквозь джемпер. Я замираю, чтобы вдохнуть его, запахи смешиваются: дым из костров на Острове, соль моря и гниющие водоросли. И за всем этим мягкая земля моего сада.
Почти все, что я растила, поспело рано в этом году, и я уже накрыла грядки, но на одной еще осталось немного пастернака, и я ждала, что он станет крепче, а еще три красные капусты, которые я растила для Мерри. Я хочу, чтобы они были готовы к пиру Халоа в следующем месяце — Мерри добавляет пряности и карамелизует их, и это очень вкусно — но когда я проверяю их, они выглядят маленькими и хрупкими, борются с погодой.
— И я, — шепчу я и ощущаю себя глупо.
Я глажу их и оставляю.
А потом копаю. Это грязная, скучная и тяжелая работа — я сожалею каждый раз, когда начинаю копать грядку — но нельзя просто бросить яму. Нужно или доделать, или наполнить ее, и с такими вариантами лучше продолжать. И приятно вонзить лопату в землю, когда злишься.
Моя мама тоже была садовницей, по словам папы. Может, все еще такая — мы говорили последний раз около четырех минут на мой шестнадцатый день рождения. Она позвонила, пожелала мне счастья, спросила, хотела ли я остаться на Острове. Я думала, что она намекала, что мне стоило приехать к ней, но она зазвучала напугано, когда я предложила это. Может, тот, с кем она сейчас, не знает, что у нее есть ребенок. Может, у меня есть братья и сестры.
Когда она переехала сюда, она основала бизнес с органическими фруктами и овощами, что было амбициозно, ведь людей тут мало, и почти все выращивают что-то свое. Но не как она — папа говорит, у нее были теплицы, полные ананасов и персиков, инжира и оливок, такое тут обычно не растёт. Так она встретила его, он ехал к маяку, и она остановила его у дороги и предложила попробовать июньскую клубнику. Через девять месяцев родилась я.
И через три года она бросила нас и не оглянулась.
От работы становится жарко, и я снимаю джемпер, бросаю его за себя. Холодный воздух приятный на горячей коже, и я замираю, ощущая его на себе. А потом смотрю на ямку и понимаю, что она по форме как могила.
Бри не любила сад в это время года. Говорила, что он выглядел депрессивно, как мертвый. Я пыталась объяснить, что даже голые части не были мертвыми, просто спали, но она не понимала. Ей нравилось, когда там было много цветов.
Я упираюсь в лопату и закрываю глаза.
— Я думал, ты оставила эту часть для моего барбекю?
Мой отец, все еще в защитном комбинезоне, в каком он работает на маяке, идет ко мне с двумя горячими чашками. Он высокий, всегда немного сутулится, словно его тело извиняется за то, что нужно задирать голову. Пожалуй, я унаследовала и низкий рост от мамы.
— Так и было. Но зимой ты его строить не будешь, а тратить землю нельзя, мистер.
Он не смеется.
— Ради любви Зевса, Кори, ты в пижаме? — он кивает на мою футболку и шорты. — Девять градусов. Ты хочешь пневмонию?
Я беру джемпер, натягиваю через голову, сбивая пучок волос. Я оставляю его кривым, жир пяти дней удерживает волосы на месте. Я беру чашку, которую он протягивает, и нюхаю ее.
— Из бутилированной воды, — вздыхает папа.
Когда мне было восемь, я отказалась ее пить, даже не чистила с ней больше зубы, потому что на вкус было как металл, и он отвел меня к врачу, который сказал, что у меня было нечто, названное «кедровый рот», хотя я ни разу не ела кедровые орехи. Она сказала, что это пройдет через пару недель, но это не прошло. Через пару недель папа поменял все трубы на новые, пластиковые, но я все еще не пила ту воду. Вода Острова была из источника глубоко под землей — за такую воду, напомнил он мне, богачи платили хорошо. Пускай. Мне она не нравится.
— Поговори со мной, Кор, — он садится на край грядки с капустой, действуя осторожно. Я сажусь рядом с ним, прижимаю свободную ладонь к почве и тру ее. Она ощущается приятно между пальцами. Мягкая и теплая. Я прижимаю ладонь сильнее, погружаю руку по запястье.
— О чем?
Он смотрит на меня.
— Я виделся с Давмуа.
— Мерри говорила.
— Мик спрашивал о тебе. Кроха Энгус тоже.
Я опускаю чашку и смотрю на него.
— Как они?
— Мик держится. Пытается быть сильным для Эллы и мальчиков. Элла разбита, конечно. Ты знаешь, как она была с Бри. Думаю, для них станет проще после этой ночи и завтра. Они начнут исцеляться. Он хотел, чтобы ты знала, что можешь прийти в любое время.
Мне всегда нравился папа Бри.
— Кроха Мик не понимает, что Бри нет, — продолжает он, серые глаза мягкие и печальные. — Мик сказал, что они отправят его и Энгуса к кузенам на континенте на время после похорон, — он делает паузу. — Думаю, тебе стоит пойти. Может, не на протезис, но на экфору завтра — точно.
— Не знаю, — я пожимаю плечами. Этикет позволял прийти на похороны бывшей лучшей подруги? — Между нами все было плохо.
— Думаю, ты пожалеешь, если не пойдёшь. И это будет важно для Мика и Эллы, ты была им как их ребенок, пока… — он умолкает от моего мрачного взгляда. — Я не одобряю поступок Бри. Или его. Они оба предали тебя, и ты имеешь право злиться и обижаться. Но… она мертва, Кор. Это все меняет.
Раздражение вспыхивает.
— Это ничего не меняет для меня. Она все еще су…
— Не говори плохо о мертвых, — рявкает отец.
В тот миг я снова желаю Бри смерти, гнев — молния в моих венах, потому что теперь всегда так будет.
Я знаю — ясно, будто пророчество озвучила Кассандра — что то, что Бри и Али сделали со мной, уже не будет никому важным. Мне не позволят ненавидеть ее. Или даже его. Она всегда будет юной и красивой, умершей слишком рано, и это затмит все. Все гадости, что она сделала и сказала, были стерты. Это так несправедливо, и я не смогу это сказать, потому что я хотя бы жива, да?
Я кусаю язык, чтобы не кричать. Я ненавижу ее. Я всегда буду ненавидеть ее.
— Эй, — говорит мой отец, когда я опускаю недовольный взгляд, боясь поднимать голову, ведь могу сказать ему то, что не смогу забрать. — Я знаю, что тебе было тяжело. Я на твоей стороне, ты же знаешь это?
«Так будь на моей стороне, — думаю я. — Пойми, почему я не могу пойти и плакать над ней или смотреть, как Али отрезает над ней прядь своих волос. Пойми, почему это ничего не изменит для меня, только сделает хуже».
Я сжимаю кулак в земле и держусь изо всех сил.
Он потирает мое плечо, а потом встает, колени щелкают при этом.
— Ладно, дитя, я пойду. Что будет тут?
Я не сразу понимаю, что он говорит о новой грядке.
— Цветы, — шепчу я, а потом передумываю. — Нет. Я еще не знаю.