Ответа не последовало.
– Я к тому, что, может, я провожу тебя до дома?
– Извини, меня ждут.
– Кто ждет, где??
– Дома. Настоящая любовь.
Митя ждал. Эта девочка была в два раза младше его, была ровесницей его сына Никиты. Но девочки – это совсем другое. Сын рос сам, рос хорошо, как все дети.
Эта девочка была странная, яркая, изящная и угловатая одновременно. Понять ее было невозможно, переубедить – нельзя. Оторваться от нее – немыслимо.
Он шел по двору, торопясь, увязая в ранних ноябрьских сугробах, а снег сыпал и сыпал на фонари, на бесконечные московские пробки, на куцую Митину бейсболочку, которую он носил, так как приходилось молодиться и прикрывать наметившуюся лысину.
Снег был совершенно прекрасен, но любоваться не оставалось времени, он знал, что дома, в маленьком светящемся квадратике его ждет Катя.
В тот вечер произошло знаменательное событие, Катя решила признаться ему в любви. В форме заранее обреченной, отвергнутой, несчастной. Ясно же, что глупо рассчитывать на взаимность мужчины, который за два месяца не выразил желания поговорить по телефону. Он всегда заботился, расспрашивал о том, как прошел день, не забыла ли она поесть, хорошо ли спала, как дела на работе. Он знал, во что она одета, да она и сама каждый день присылала ему десятки селфи, но она не знала о том, как он проводит время, ровным счетом ничего.
Впервые кто-то заинтересовался ею, это было лестно, пьянило, в ее рассказах Мите она казалась себе другой – значимой, загадочной, неузнанной принцессой, прошедшей тяжелые испытания. И логика подсказывала финал сказки, в котором ее ждал уже обещанный судьбой прекрасный и стеснительный принц.
«Я люблю тебя, я впервые кого-то люблю, и я очень счастлива, хотя и понимаю, что не могу надеяться на взаимность», – писала она, только и надеясь на то, что он сейчас кинется к ней через весь заснеженный город, чтобы доказать обратное.
«Ты ошибаешься, Катенька, как ты ошибаешься, девочка моя! Я сегодня весь день бегал под снегом, так по нему соскучился, но больше ждал той минуты, когда смогу рассказать тебе об этом. И очень хотелось тебя обнять и сказать: «смотри, Катя, смотри – первый снег!»
«И что же тебе помешало?»
«Днем – работа. Знаешь, все эти совещание бесконечные. Это только так кажется, что у режиссеров очень интересная и творческая работа, объективная реальность же совершенно иная».
«А вечером?»
«Вечером?»
Катя ясно увидела, как он споткнулся, соображая, что ей сказать. Это было лучший шанс застать его врасплох. Она знала, что рискует потерять навсегда эту теплую золотистую надежду под ложечкой, что сейчас она сама и убьет свою сказку, но молчание было невыносимо.
«У тебя кто-то есть? Я так поняла, что ты свободен, но ты не хочешь переводить наше знакомство в реал, поэтому я не знаю, что и думать».
Он ответил без паузы, значит, уже тоже был готов и решился.
«Знаешь, да, фактически я женат. Мы не расписаны с Машей, но мы живем вместе уже восемь лет и оба знаем, кто мы друг для друга».
«Но ты же говорил, что не женат».
«Я и не женат. Но я не свободен».
Катя молча вышла на кухню. Там стоял маленький красный холодильник Кока-Кола, рекламный и совершенно не предназначенный для нормального хозяйства.
Впрочем, хозяйства и не было, Катя не умела пожарить даже яичницу. Но сейчас в нем стояла бутылка водки, которую Катя и выпила много, залпом, почти не морщась от отвращения. Закуски не нашлось, пришлось закуривать, как всегда, сидя на подоконнике.
Снег и вправду шел очень красивый – крупные обильные хлопья, ровно сверху вниз, облепляли ветки, фонари, карнизы. Берта стояла под окнами едва различимая, заброшенная хозяйкой.
Катя пила водку второй раз в жизни. Эта бутылка простояла у нее дома три недели. Ровно три недели, с того вечера, когда она увидела в ателье свою мать. Молодую и красивую женщину, профессиональную актрису и танцовщицу, отпрыска известной московской актерской семьи.
Между ними была смешная разница – шестнадцать лет, как между сестрами. Именно это обстоятельство когда-то и послужило причиной того, что они не стали матерью и дочерью. Но Катя всегда в мыслях называла ее – «мать».
Ворох чувств завивался в душе, но на боль это похоже не было, скорее – восторг перед ее красотой, перед знакомыми до боли руками, такими же, как и у ее бабки, как и у нее самой. Такие же руки были у новенькой малышки, которой они пришли купить ткань для новогоднего платья. Все их три лица были совершенно одинаковыми, но Катино было окрашено иной кровью, смешано с чем-то оскорбительным, чему тогда не нашлось места в приличном уважаемом семействе. Поэтому никто не мог догадаться. И мать ее не знала, хотя Катя спустилась к покупательнице сама, старалась быть ласковой с обеими и перевести разговор на личные темы.
Но мать была раздражена, решила, что у нее сейчас потребуют автограф, быстро забрала дочку и ушла, ничего не купив. И только тогда боль затопила все, нахлынув, как стена цунами в фильмах Спилберга.
Хватило сил только выбежать в соседний магазин, схватить водку и шоколадку, хотя, потом поняла – надо было брать шампанское, оно быстрее снимает спазм с окровавленной души. Но тогда она ничего не соображала, чувствовала только холод, так как забыла накинуть пальто.
Тупо пыталась понять, как скорее расплатиться, выйти, стараясь не искать взглядом машину матери, как юркнуть в свою нору и припасть к целебному источнику забвения.
Сейчас она испытывала что-то похожее и боялась, что водки может не хватить. Но хватило, даже и осталось.
Утром она с удивлением рассматривала радужные блики этих остатков, поражаясь, как снег быстро прошел и превратился в ослепительное солнце. И еще краем глаза видела она открытый ноутбук и привычное окно сообщений, полностью забитое Митиным смущением, виной, призывами, воплями и прочими эмоциями, превратившимися в маленькие черные буковки русского алфавита.
То ли от водки, то ли от яркого солнца, они не хотели складываться в слова, но смысл их был совершенно ясен, он проникал через свет и воздух прямо в кожу, в сердце, минуя органы, ответственные за разумное поведение нормального человеческого существа.
Это были ответные признания в любви.
Он самому себе казался типичным интеллигентом, эдаким очкариком в плаще без пуговиц. Смущался, когда его называли мужественным, брутальным, любил говорить о себе, что он уже старый и больной человек.
Его пятой жене было двадцать шесть лет, из которых последние шесть они прожили вместе. Юридически женой она ему не была, но себя он считал женатым, не скрывал этого. А тут вдруг скрыл.
Почему, зачем, сам не мог понять.
Сначала это казалось совершенно неважным, а потом уже он не смог…
Боялся, что воздушный эльф сразу исчезнет.
Вся его жизнь проходила в совещаниях, планах, на съемочной площадке, в однообразной цикличной кутерьме, которая доставляла ему самому огромное удовольствие.
Режиссером он был никаким, сам это понимал, не пытался бороться, а пытался использовать свои сильные стороны. Он был типичным неудачником, вынужденным добывать свой кусок хлеба сериалами, не замахиваясь на что-то великое.
Больше всего он боялся именно великого, боялся, что не потянет, поэтому, прикрываясь финансовой нуждой, клепал довольно однообразные, но трогательные истории, делая это с полной самоотдачей, каждый раз вникая до седьмого пота в простой и нелепый сюжет, стараясь немного его приукрасить, приблизить к чему-то съедобному, чтобы потом не было стыдно.
Но стыдно было все равно.
Он долго не мог сказать ей, чем он занимается, а она не выдавала, что знает.
Именно этот неопределенный стыд заставлял его менять тему разговора, смущаться, расспрашивать о ней, а не рассказывать о самом себе.
Митя сразу понял, что эта девочка увидит его сердцевину, увидит его голого безо всяких штанов, попадет в самую уязвимую сердцевину его страха. Будет презирать, обесточит, обездвижит и уйдет.
В ней было что-то высокомерное, подлинное, вневременное. Абсолютно прекрасная и очень строгая к себе и окружающим, она казалась ему настоящей и неподражаемой. Ее непринужденная откровенность тоже сразу вызвала бурю чувств – бедная девочка…. Детдом, спорт, нагрузки, травмы, потом этот нелепый побег, скитания по чужим людям. Как она выбиралась, через что она прошла, как она спокойно об этом говорит.
Поверил он ей безоговорочно, сразу. Ей нельзя было не верить, она как-то отметала все остальные варианты.
И голос ее оказался таким же – абсолютным эталоном звука. Это был голос молодой Вертинской. Спокойный и требовательный, свободный от желаний и мирской суеты, зато полный женской власти над сердцем любого мужчины.
Они оба долго волновались, прежде чем созвониться, оба это понимали, но у нее не возникло ни малейшей неловкости.
Зато ему пришлось ждать ночи и прятаться в ванной, что само по себе было унизительным. Жена его была так великодушна и доверчива, что ни о чем не спрашивала. Все чувствовала, но приносила себя в жертву ради любви, ради семьи, которую она создавала огромными трудами, ради человека, которому просто слепо верила. Он никогда ей не врал, и Маша к этому привыкла.
Это все не мешало ему принимать меры предосторожности – прятать поглубже в ноутбуке папку с фотографиями прекрасного ангела, прятать всю переписку, прятать даже глаза, когда жена задавала ему неловкий вопрос.
Она быстро почувствовала его смущение и вопросы задавать перестала.
В благодарность за это телефонные разговоры он почти прекратил, оставив на Катину долю лишь ночи страстной переписки.
Днем лишь посылал короткие всполохи:
«Малышка, я ненавижу каждую минуту, которая отделяет меня от тебя. Я гипнотизирую это паршивое медлительное солнце, чтобы оно скорее зашло за горизонт, и наступила ночь, в которой будем только мы. Очень прошу тебя беречь себя. Митя».