Какое же место было у нее самой?
Кроме того, все то, что снимал Митя, казалось ей ужасным, бездарным, не имеющим никакой художественной ценности. Не пища, а жвачка.
Она вертелась ужом, чтобы случайно не сказать ему об этом. Но иногда в горячих спорах он видел ее презрение, она высмеивала его работу, его серьезное отношение к тому, что он делал, нарочито хвалила чужие фильмы, не хотела ничего слушать о том, чтобы почитать новый сценарий. Впрямую не говорила, но он понимал.
Он привык все обсуждать с женой, но Маша работала по двенадцать часов в сутки, подолгу добиралась до их новой квартиры, падая с ног, готовила ужин, иногда, из последних сил, шила что-то для клиентов, потому что денег не хватало. Она была его лучшим другом, самым близким человеком, но ее едва хватало на собственные идеи, поэтому Митю она стала слушать рассеянно. Если вообще не засыпала раньше его прихода. Она вставала рано, а Митя возвращался со съемок часов в десять вечера, бегло ужинал, пытался что-то рассказать.
Когда Маша засыпала, он, притворив дверь, выходил на кухню и звонил Соне. Именно ей теперь он рассказывал о том, как прошел день, она читала новые сценарии, давала советы, свежим взглядом отмечала ошибки, недочеты, нестыковки в сюжете. И с ней всегда можно было поговорить о том, что его волновало. О Кате.
Он думал о Кате почти постоянно. Мысленно он часто разговаривал с ней, спорил, оправдывался. И каждый день мечтал о том, чтобы она прекратила свои истерики, ничего от него не требовала, даже не заводила эти опасные разговоры о совместной жизни.
Да, он искал выход, как сделать ее счастливой, иногда ему в голову приходили мысли оставить жену или жить втроем.
Поздними вечерними разговорами Сонька обычно высмеивала его безумные идеи, и реальность обрушивалась ночными кошмарами, трясущимися руками и паническими атаками. Соня же и успокаивала его – объясняла, что ситуация банальна, что он должен выбрать, а, сделав выбор, оставаться твердым и хладнокровным. Он пытался представить себя таким спокойным и хладнокровным, улыбался сам себе.
Удивительно было, как могут сблизиться люди, которые ни разу не виделись. Но им с Соней удалось. Она тоже иногда рассказывала ему о своих делах, о проблемах, о тоске, об одиночестве, о том, что закончила сезон раньше срока из-за полной потери формы.
Он слушал, кивал, думал о своем, как обычно. Постепенно он перестал скрывать свою подругу от жены. Маша знала о том, что есть некая Соня, что это как-то связано с работой.
Действительно, несколько раз она заставала куски их разговора о кино. Она доверяла мужу, и, хотя, в последнее время с ним явно что-то происходило, но она понимала, что с любовницей он не стал бы разговаривать из дома открыто – он был не трусом, а именно «трусихой», в женском роде это слово имеет совсем другое значение.
И она была права – он, не раздумывая, бросился бы в драку для защиты своих близких, но от мысли, что жена может что-то заподозрить, приходил в неописуемый ужас, граничащий с болезненным состоянием.
Катю он навещал все реже. Тяга и страх, эти два взаимоисключающих чувства доводили его до полного изнеможения. Оторвать от нее взгляд было невозможно. Он готов был часами наблюдать за ней – как она причесывается, смеется, накрывает на стол. Впрочем, она не умела по хозяйству абсолютно ничего, даже яичницу пожарить.
Митя не переставал удивляться, почему ее руки, такие талантливые, руки, которые рисовали причудливые картины, шили уникальные костюмы и платья, эти руки дома становились беспомощными и неумелыми. Она роняла посуду, обжигалась, кололась и выглядела абсолютно неуклюжей.
Катя в прямом смысле этого слова любила играть с огнем. Именно огонь завораживал ее с детства. Купив квартиру на последнем этаже, она смогла осуществить свою мечту и построить камин. Он был самым настоящим и живым, но и его не умела чистить ни она сама, ни приходящая домработница, поэтому большую часть времени он стоял холодным и заброшенным. Всегда и везде у нее стояли свечи, с которыми она возилась, не ленясь их зажигать вместо электрического света. Она часто любовалась огнем, трогала тонкими пальцами плавящийся воск, и ее лицо в этом свете казалось Мите особенным, единственным, скрывающим какую-то притягательную тайну. Огонь успокаивал ее, она понижала голос, становилась похожа на мурлыкающую кошку, даже улыбалась.
Именно в эти моменты он понимал, за что любит ее так сильно, чувствовал, что околдован и не хочет, чтобы это наваждение прекращалось. Но прекращалось все очень быстро, и их разговоры, увы, шли всегда по одному сценарию.
После одной особенно яркой ссоры, они, как это часто бывало, лежали на полу, истерзанные непониманием и обидой. Говорить было сложно, даже больно, но Катя не могла молчать больше минуты.
– Ты не видишь, что со мной происходит. Я ничем не интересуюсь, я просто деградирую, я даже работать не могу.
– Я тоже не могу.
– Но я-то из-за тебя!
– И я из-за тебя.
Она резко перевернулась, оказавшись сверху, ее волосы закрывали все вокруг, как шатер.
– Митя! Зачем же мы тогда так мучаемся, если мы любим друг друга?
– Затем, что Машу я люблю тоже. И не сделаю ей больно. Слезай.
– Не слезу.
– Кать, мне пора.
Она перебралась на диван, забилась в угол, как наказанный ребенок.
– Получается, что ее ты любишь больше?
– Ты всегда знала, что я никогда ее не брошу, что я каждый раз буду вставать и уходить! Ты соглашалась на это, я никогда тебе не обещал другого!
– Но почему…
– Потому что это семья, ты не понимаешь?
– Нет…
– Да, откуда тебе знать, ты же живешь одна, как волчонок, ты никогда не знала, что это такое – любить свою семью, – он уже не понимал, что говорит, машинально зашнуровывая ботинки, – ты не представляешь, как это ценно и дорого, этим нельзя пожертвовать ради какой-то там любви!
Она уже стояла рядом. Он увидел это только когда разогнулся. И испугался ее черного немигающего взгляда.
– Волки как раз стайные животные. Они не живут одни. Поэтому я не волк. Была бы я волчонком – перегрызла бы тебе горло за эти слова.
– Кать, я, кажется… да… Я просто не терплю требований!
– Вон пошел.
– Что?
– Вон!
Она толкнула его на лестничную клетку и захлопнула дверь.
Он больно ударился плечом, но проорал:
– С удовольствием пойду! Мне есть, куда идти, сиди здесь одна!
Он знал, что она слышит. Она, разумеется, слышала. Стояла, прислонившись спиной к двери. Идти не могла. Просто оцепенела. Слышала его шаги на лестнице. Ноги подогнулись сами, она кое-как села. И он сидел на ржавом ограждении в ее дворе. Знал, что она видит его в окно. Может увидеть. И позвать. Понимал, что надо уходить, но встать не мог. Да, надо было уходить. Митя знал, чувствовал, что она думает о том же.
Нет, она думала совсем о другом.
В памяти вспыхнула одна минута из детства. У тренера были дочки-погодки, они вместе часто играли. Вечером отец приходил за ними и забирал домой. Однажды их забрала мать, его жена, и Виктор Игоревич растерянно бегал по двору, заглядывая за деревья, пытаясь отыскать дочерей.
Увидев Катю, кинулся к ней с вопросом: «Привет, ты моих не видела?».
Она молча покачала головой, не рассказала ничего. Хотела еще немножко его помучить неведением, страхом. Чтобы он почувствовал ужас одиночества, на лишнюю минуту стал ее собратом, когда ты – ничей.
А сейчас эта сцена всплыла перед ней со всеми подробностями – цветущим летним жасмином, пустым и гулким летним коридоров – все дети разъехались по своим домам, вечерними звуками, разговорами, людьми, спешащими с работы.
Она внезапно поняла, чего хочет – внутри тяжело билось мощное намерение, но вот намерение на что, она не знала. Рядом на вешалке громоздились куртки, не убранные с зимы. Она сняла ту, что была сверху, взяла ключи и вышла в темноту.
Во дворе уже никого не было, машина стояла грязная.
На улице к ней подъехало такси, Кате сразу захотелось в него сесть. Автоматически сунула руку в карман куртки, вынула какую-то бумажку, думала – деньги.
Водитель как раз спросил адрес.
Адрес был написан чужой рукой, рукой Георгия… Понятный, разборчивый почерк…
– На Никитскую.
Да, третий этаж. Наверное, это тот самый дом, поход в который она откладывала годами. Теперь откладывать было уже некуда – это было единственное, что оставалось сделать.
Какой прекрасный, должно быть, это был подъезд лет тридцать тому назад. С деревянными перилами, может быть, с коврами. И очень старый лифт, странно, почему его до сих пор не заменили.
Катя повоевала немного с дверью, вышла, осмотрелась. Никаких запахов – мусоропровода нет. Неяркий свет, две двери, обе без номеров.
Какая же?
Одна была без звонка. Подошла, постояла рядом, положила руку на ручку.
Внезапно ручка сама дернулась, и дверь распахнулась. За дверью стояла старуха, кажется, она так и стояла здесь все это время.
Катя сразу узнала это свое отражение в кривом зеркале. Сквозь годы, морщины и болезни на нее смотрело собственное лицо.
– Не стой, увидят. Зайди.
Катя зашла в квартиру. Остановилась на пороге, не знала, что дальше делать. Ее удивило, что это женщина так постарела, она представляла ее гораздо моложе.
Да и она ли это? Конечно, она.
– Я к Анне.
– Я знаю. Иди, что ты встала, – женщина поковыляла вглубь квартиры.
Катя сделала за ней несколько робких шагов.
Разуться? Нет, глупо, причем тут это. Она, что, в гости, что ли, пришла. Однако, везде были ковры.
Старуха стояла посреди огромной комнаты и строго смотрела на вошедшую.
– Что хочешь?
– Ничего. Вы меня не знаете, я пришла к Анне по личному делу, ее нет? Можно, я ее подожду?
– Она сегодня не придет, они с детьми в Германии, сейчас каникулы.
Катя огляделась. Дом богатый, семейный, старый. Везде по стенам фотографии – больше родственников. Хотелось все их разглядеть, впитать в себя.