Сын Иапета3........ бескрайно-широкое небо
На голове и на дланях, не зная усталости, держит
В месте, где с Ночью встречается День: чрез высокий ступая
Медный порог, меж собою они перебросятся словом —
И разойдутся; один поспешает наружу, другой же
Внутрь в это время нисходит: совместно обоих не видит
Дом никогда их под кровлей своею, но вечно вне дома
Землю обходит один, а другой остается в жилище
И ожидает прихода того, чтоб в дорогу пуститься.
К людям на землю приходит один многовидящим светом,
С братом Смерти, со Сном на руках, приходит другая, —
Гибель несущая Ночь, туманом одетая мрачным
(746-757).
Однако первоначальный замысел — нарисовать картину вселенной путем систематизации мифов и объединения их в своего рода ученый свод, — несомненно, сказался в стиле поэмы. Эпически свежее изложение мифа то и дело уступает в ней место отвлеченному олицетворению и нередко перемежается с простыми перечнями божественных родословных, своего рода каталогами потомков богов. Таковы, например, поименное, занимающее двадцать пять стихов, перечисление дочерей Нерея (240-264) и столь же длинный перечень детей Океана (337-362). В заключение последнего списка поэт должен сказать, что всех их, однако, назвать невозможно, так как имеются три тысячи дочерей — Океанид и столько же сыновей — Потоков.
Наряду с космическими силами и явлениями природы в поэме персонифицируются и явления человеческого бытия: труд и художественное творчество, дары цивилизации, болезни, голод, сон и смерть, зависть и раздоры. Им — в их жизненной реальности — посвящена другая поэма — «Работы и дни». Как по содержанию, так и по стилю она резко отличается от героической и мифологической поэзии, развивавшейся в русле гомеровских традиций. Рассказы о Прометее, Эпиметее, Пандоре, вероятно, перенесенные сюда из «Теогонии» или из другого произведения, имеют лишь иллюстративную функцию и в ткань поэмы органически не входят. В начале «Теогонии», в ее проэмии (запеве), поэт устами олимпийских муз характеризует два возможных пути эпического творчества:
Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.
Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем
(27-28).
Оставив «нас возвышающий обман» поэтической фантазии, Гесиод в «Работах и днях» избрал второй путь — жизненную правду. Обращаясь к своему брату Персу, отнявшему у него земельный надел, поэт говорит об этой частной кривде как о проявлении несправедливости, господствующей в обществе. Стыд и совесть, честность и правосудие из него изгнаны. Цари-дароядцы творят беззаконие, насаждают произвол. Их власть держится на силе, а где сила, там и право (192). Поэт крестьянства, Гесиод сравнивает плачевную долю народа, терпящего насилие аристократической олигархии, с положением соловья, попавшего в когти ястреба. Хищная птица говорит своей жертве:
«Что ты, несчастный, пищишь? Ведь намного тебя я сильнее.
Как ты ни пой, а тебя унесу я, куда мне угодно.
И пообедать могу я тобой, и пустить на свободу.
Разума тот не имеет, кто мериться хочет с сильнейшим:
Не победит он его, — к униженью лишь горе прибавит!»
(207-211).
Отраженное в этой древней басне сознание зависимости от произвола властвующей знати, чувство беззащитности перед превратностями судьбы и всяких бед обусловили безрадостное мировоззрение поэта.
Путь, пройденный человечеством, ему представляется как нисходящая смена ухудшающихся поколений. От первого, золотого, века, через серебряный, медный и затем героический оно опустилось до железного, заполненного несчастиями, раздорами, войнами, ложью, несправедливостью, бесчестностью. Восточного (вавилонского) происхождения миф получил здесь новое толкование, стал пессимистической философией истории человечества. В этой истории Гесиод видит не движение вперед, не прогресс, а деградацию, ступенчатый регресс.
Свершение Прометея, вернувшего людям огонь, отнятый Зевсом, принесло им лишь множество зол и горестей. Пафос цивилизации, вдохновляющий гомеровские описания искусных изделий, восхищение созданиями умелых рук и изобретательной мысли Гесиоду чужды. К морским путешествиям и приключениям, которые так увлекают поэта «Одиссеи», он относится недоверчиво и неодобрительно. Если автор «Илиады» был связан с большой культурой ионийских городов, то автор «Работ и дней» своими взглядами близок к отсталому беотийскому крестьянству. Поэтому единственно надежным Гесиод считает занятие сельским хозяйством. Хотя в труде он видит кару и мученье, которое Зевс судил людям за хитрость Прометея, но работу рачительного земледельца, поскольку она обеспечивает ему достаток, поэт хвалит. Труд не позор, говорит он, позорно безделье, постыдна праздность человека, который ведет жизнь трутня (303-312). Тянуться к чужому добру безрассудно, и ни к чему хорошему посягательство на него не приведет. Люди должны следовать законам Дике, справедливости, велениям правды. Но можно ли эти веления исполнять, когда видишь кругом лишь сплошную кривду? И поэт с горечью признается:
Нынче ж и сам справедливым я быть меж людей не желал бы,
Да заказал бы и сыну: ну, как же тут быть справедливым,
Если, чем кто неправее, тем легче управу находит?
(270-272).
Рассуждения и наставления прорываются здесь непосредственным душевным излиянием. Так же лирически прорывается непосредственное чувство и в заключении легенды о смене веков:
Если бы мог я не жить с поколением пятого века!
Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться
(174-175).
Гесиод глубоко страдает от того, что в мире господствует кривда. И все же религиозный поэт верит в божественное возмездие, в конечное торжество правды. Ее блюстителем является Зевс, награждающий за добро и наказывающий за зло. О делах людских ему сообщают три мириады соглядатаев (252-255) и великая Дике. Идея справедливости поднята Гесиодом до высоты мирового этического принципа. В плане общественном с нею неразрывно связано утверждение труда, ибо тот, кто не работает, неизбежно становится на путь нарушения этого принципа. Эти взгляды Гесиода и лежат в основе его дидактической поэмы.
Слушайся голоса правды и думать забудь о насилье
(275).
Помни всегда о завете моем и усердно работай
(298) —
наставляет он Перса.
Советы Гесиода составляют практический кодекс ведения крестьянского хозяйства. Поэт говорит, когда следует пахать и сеять, когда собирать урожай, молотить на току, вымерять и ссыпать в сосуды зерно, когда обрезывать и окапывать лозы, когда снимать виноград и когда наливать его соком бочки. Он предусматривает, скольких лет должны быть покупаемые быки и какого возраста наемный работник, сколько кусков хлеба он должен еъесть, чтобы быть в силах гнать прямую борозду (441-447).
Во всех хозяйственных указаниях Гесиод исходит из примет природы, которые ему хорошо известны. Он называет такие детали, которые может видеть и знать лишь наблюдательный глаз земледельца: если хлеб посеян поздно, то может выручить хороший дождь, такой, когда вода заполнила бы след воловьего копыта (485-490); в море на корабле нужно выходить ранней весною, когда
Только что первые листья на кончиках веток смоковниц
Станут равны по длине отпечатку вороньего следа
(679-680).
Гесиод дает и советы, касающиеся крестьянского быта: как проводить время дома после того, как закончены работы и сделаны запасы, как одеваться и обуваться на зиму, как вести себя с соседями и многое, многое другое. Здесь поэт, должно быть, нередко повторяет изречения, выражающие крестьянскую житейскую мудрость, жизненный опыт земледельца:
Только дающему дай; ничего не давай не дающим
(354).
Если и малое даже прикладывать к малому будешь,
Скоро большим оно станет, прикладывай только почаще
(361-362).
С братом, — и с тем, как бы в шутку, дела при свидетелях делай
(371).
Это чисто деловые сентенции, без каких бы то ни было поэтических украшений. Мало красочны и широкие наставительные рассуждения Гесиода. Может быть, такова уж сама природа дидактики: она и в последующее время редко бывала по-настоящему поэтической.
Как ни далек эпический стиль Гесиода от гомеровского, традиции героического и мифологического эпоса все еще сохраняли свое влияние. Но если раньше высокое гомеровское искусство поднимало поэзию, то теперь подражание его стилю часто приводило к торможению, а то и к сковыванию нового содержания и новых поэтических форм. Возникла историческая необходимость преодоления старого и отжившего таким путем, «чтобы человечество, смеясь, расставалось со своим прошлым».4 Задача высмеять рабское следование гомеровским приемам была трудной ввиду огромной популярности «Илиады» и «Одиссеи». Может быть поэтому, пародия на героический эпос появилась довольно поздно — где-то на рубеже VI-V столетий. Это — «Батрахомиомахия», автором которой некоторые источники называют Пигрета Галикарнасского. Пародируются как содержание, так и стиль «Илиады», а материал для пародии поэт берет из старого народного жанра — «животного эпоса». Как и в гомеровской поэме, здесь повествуется о войне. Там сражаются народы, здесь — лягушки и мыши. Там проявляют доблесть и отвагу Ахилл, Диомед, Аякс, Гектор, Сарпедон и другие герои; здесь вызываются на поединки Творогоед, Грязевик, Норолаз. Там произносят воинственные речи вождь ахейцев Агамемнон, вождь дарданцев Гектор, здесь обращаются с боевым призывом к мышиному племени его царь Хлебогрыз, а к лягушкам — их властитель Вздуломорда. Там герои блистаю