Ольга Добиаш-РождественскаяЭпоха крестовых походов и ее герои
Крестом и мечомПриключения Ричарда I Львиное Сердце
Предисловие
Посвящаю дорогому моему учителю Ивану Михайловичу Гревсу
Приключения Ричарда Львиное Сердце должны возбудить в современном читателе интерес, быть может, еще более живой, чем тот, какой к ним притягивал людей его поколения. Драматическая фигура блестящего авантюриста и бесстрашного скитальца по суше и морям, жизнь, полная головокружительных успехов и роковых неудач, волновавшая воображения Востока и Запада, для нас — вне своих живописных эффектов — имеет более сложный смысл. Он определяется как раз тем, что смущало его современников, было им особенно непонятно и сказалось лишь в их случайно оброненных фразах и недомолвках. Выросший органически из своей среды, необычайно ярко ее отразивший, Ричард вместе с тем почти свободен от власти традиции. В его системе как правителя, в его тактике как стратега, в его методах как моряка, в его миросозерцании как крестоносца было очень мало такого, что, не искажаясь, вмещалось в стереотипные формулы его эпохи.
В частности, очень трудно установить, был ли сколько-нибудь «церковно настроенным» человеком этот насмешливый король, чьи мефистофельские шутки подчас веселили, а чаще пугали его анналистов и поэтов. Вся его эпопея имеет, несомненно, какой-то иной, больший, смысл, чем утоление тоски по Иерусалиму, хотя в современном ему изображении она отчасти отлилась в эти краски.
Мало кто, как неугомонный король Ричард, с такой силой эмоции пробивал пути, ведущие в новый мир, но, с другой стороны, он даже для своего времени был «человеком прошлого». Такой человек не может остаться безразличным для истории, по которой он прошел как сила одновременно разрушительная и движущая.
Глава I Викинг во французской культуре
''За полгода до гибели Генриха (Анри[1]) II, в пятницу перед Рождеством; в час ночного безмолвия, приблизительно около времени первого сна, взошла в Англии комета, обычно предвещающая смерть или рождение государей. Она восходила ниже не только звезд, но и планет и в этом туманном воздухе мнилась чем-то вроде огненного шара. Она неслась через небеса со странным шумом, как бы длительным громом, оставляя за собою непрерывной полосой тянущееся сияние».
Читая эти строки из трактата Геральда Камбрезийского[2] «О воспитании государя», трудно отделаться от мысли, что образ кометы, оставившей зловеще яркий след в туманном небе средневековой Англии, прямо и непосредственно относится к Ричарду, третьему сыну Генриха II Плантагенета. Эта удивительная комета явилась знамением смерти старого короля. Она же возвестила вступление на престол старшего из оставшихся в живых его сыновей — герцога Анжуйского Ричарда, заслужившего позже имя Львиное Сердце. Многократно преданный отцом и сам предавший его, «принц с львиным сердцем» должен был в 1189 году продолжить на английском королевском и ряде французских герцогских и графских престолов ту злополучную династию, с которой упорно связывали пророчество, приписываемое древнему предсказателю Мерлину: «В ней брат будет предавать брата, а сын — отца».
Этому королю было суждено стать героем всех впечатлительных воображений Европы и Передней Азии. Его суда пенили волны Атлантического океана и Средиземного моря, в самой несходной обстановке и в самых различных климатах и местах моря и суши он воевал, грабил, кощунствовал, ругался (его ругательствам Геральд посвящает целый параграф, с неодобрением сравнивая его манеру с исполненным благочестия и приличия поведением французских принцев), молился, пировал и пел — и эта пестрая правда жизни Ричарда нашла отражение в разнообразной поэзии его времени. Его воспели и труверы Северной Франции, и трубадуры Франции Южной. Вокруг его страшной фигуры слагались арабские сказки и пророчества итальянских визионеров. Греческие, латинские и армянские хронисты запечатлели на разных языках ужас перед его яростной энергией, его демонической силой, восхищение его великодушными подвигами, жалость к его трагической судьбе. «Умер король Ричард, — написал в 1199 году один из первых трубадуров Госельм Феди. — Тысяча лет прошла без того, чтобы умирал человек, чья утрата была бы такой безмерной. Не было мужа столь прямого, доблестного, великодушного. Сказать правду, во всем мире одни его боялись, другие любили».
Современные ему биографы живописали Ричарда упрощенно-ярко. В этих изображениях удивляет не только большая разница оценок, но и их прямая полярность. Одни представляли его здоровым, другие — больным; одни — красавцем, другие — бледным дегенератом; одни — жадным, другие — великодушным и щедрым; одни — коварным предателем, другие — верным и прямодушным; одни — Божьим паладином, другие — исчадием дьявола. Мнения историков о Ричарде также неоднозначны. Так что же это за фигура? Какова роль представляемой ею стихии в реке времен? Строил ли он будущее или метался враждебным вихрем на его пути? Закон рождения сделал его «королем», официальным вождем сильных и деятельных групп по обе стороны Ла-Манша. Играл ли он приметную роль в их организации или разложении, в социальных исканиях и утратах — и какую именно?
Если свести к краткому и резкому выражению смысл большинства оценок Ричарда, то получится, что даже для своего нетребовательного времени он был никуда не годным государем. Он никогда не сидел дома, но вечно носился по суше и морям, он ограбил Лондон, разорил Англию ради своих крестоносных предприятий, запутал управление, растратил попусту невероятное количество денег и человеческих сил, угробил множество жизней. При нем расцвели всевозможные авантюристы, получавшие в собственность земли и замки, а потом мучившие попавшее под их власть население. Он был правитель жестокий и суровый, за малейшую провинность готовый топить и вешать своих матросов и солдат. Он ничего не понял в социальных изменениях, которые совершались в деревнях и городах его страны, не уразумев даже того, что поняли и — в интересах монархии — поддержали его отец, Генрих Плантагенет, и его современник, Филипп II Август, король французский. Он был бретер, задира, честолюбец. Даже в крестоносном деле он видел скорее авантюру, которая может дать богатство, в лучшем случае — славу; он руководствовался желанием приложить свою воинственную энергию в гораздо большей мере, нежели стремлением совершить «подвиг Божий» и вступить на «путь покаяния».
За Ричардом никто не отрицает таланта, своеобразного, преимущественно язвительного, остроумия, личной энергии и мужества, организаторских способностей. Но полное непонимание глубоких основ всех тех исторических движений, около которых он стоял, в Европе, но и в Азии, крайне узкое и чисто личное отношение к событиям и людям, импульсивность характера, легкомысленное отношение к подлинной трагедии Святой земли и роли в ней латинского рыцарства сделали его, может быть, самым вредным человеком в Третьем крестовом походе. Он разрушал левой рукой то, что строил правой, и, не мирясь ни с чьей инициативой рядом со своей собственной, подрывал возможность всякого сотрудничества и в конце концов разогнал союзников и скомпрометировал дело Святой земли. Несмотря на ряд совершенных им подвигов, прежде всего его собственная плохая политика виновата в окончательной утрате Иерусалима, завоеванного с таким трудом его предшественниками.
На общем фоне XII века, полного новых социальных и духовных возможностей, Ричард рисуется воплощением всего, что должно было пойти на слом. Среди современных ему государей, таких, как французский король Филипп II, германские императоры Фридрих I и Генрих VI, и прежде всего рядом со своим отцом, который был чутким и трезвым политиком, этот коронованный трубадур и бродяга представляется явлением запоздавшим, искусственно задержавшимся в новом мире. Для мира, идущего вперед, отделаться от такого причудливого и беспокойного государя чем раньше, тем лучше; следовательно, Ричард мог бы нас интересовать только как любопытный пережиток. Но за этим суровым приговором остается, однако, вопрос:
Зачем крутится вихрь в овраге,
Колеблет прах и пыль несет,
Когда корабль в бездонной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, угрюм и страшен,
На пень гнилой? Спроси его...
Все же образ Ричарда — это яркое воплощение романтизма, безграничной личной свободы, вызывающей желание внимательнее всмотреться в того, кого «во всем мире одни боялись, другие любили». Быть может беспристрастнее и шире оценив те ферменты брожения, которыми он возмутил окружающую его стихию, мы придем к несколько менее суровому выводу о его месте и значении в истории.
Среди расходящихся в самых неожиданных направлениях изображений личности и судьбы Ричарда одно из самых характерных принадлежит Геральду Камбрезийскому. Хроникер подчеркивает в короле-авантюристе какую-то обреченность. Подобно своим коллегам-современникам, он охотно сравнивает Ричарда с Александром и Ахиллом — на том основании, что ему, как и им, суждена была ранняя слава и ранняя смерть. Но обреченность Ричарда для Геральда глубже этого совпадения. Она кроется во «вдвойне проклятой крови, от которой он принял свой корень». В трактате «О воспитании государя» мрачная семья Плантагенетов служит темным фоном для светлой династии Капетингов.
Все предсказания, видения, голоса, которые Геральд собирает и высыпает перед читателем, должны произвести одно — определенное — впечатление. И для усиления этого впечатления Геральд не жалеет красок. От Мерлина до Бернарда Клервоского[3], от «знатного мужа» до «некоей доброй женщины» самые разнообразные персонажи появляются в его трактате, чтобы предсказать судьбу коварного старого короля и его преступных, несчастных сыновей. «От дьявола вышли и к дьяволу придут», — предрекает будто бы при дворе Людовика VII святой Бернард. «Происходят от дьявола и к нему отыдут», — повторяет Фома Кентерберийский