Война была остановлена давлением того, что в то время можно было бы назвать общественным мнением. Его руководителем и выразителем стал папа — общее раздражение против королей, тративших силы в междоусобной войне, когда Палестина ждала их помощи, образумило расходившихся забияк. 18 ноября в Бонмулене три государя съехались для заключения мира. Очевидцев поразило то, что Ричард прибыл вместе с Филиппом и держался подле него. Торжественный тон, в каком рассказывает о происходящем «История Уильяма Маршала», не затушевывает какого-то мрачного комизма. Беседа происходит между отцом и сыном, но читатель понимает, чья рука смогла обуздать и привести сюда разъяренного Ричарда. Филипп, несомненно, испытывал удовольствие от впечатления, произведенного их дружным прибытием на старого короля. «Ричард, — спрашивает Генрих, — откуда вы?» — «Случай, — отвечает Ричард, — свел меня с Филиппом. Я не хотел избегать его и проводил до места свидания». — «Хорошо, Ричард, если так. Берегитесь, нет ли тут предательства!»
Вслед за этим Филипп отводит Генриха в сторону, чтобы дать «добрый совет». К этому «совету» он будет возвращаться все три дня, которые продлится совещание, и каждый раз встретит отказ короля. «Сын ваш — доблестный муж, но у него мало земли. Дайте ему вместе с Пуату Турень, Мэн и Анжу, и они будут в хороших руках». В последний раз настаивает Филипп на так долго откладываемом браке, в последний раз требует для Ричарда гарантий его наследственных прав на Англию и Нормандию. Генрих отказывает: «Если здравый смысл меня не покинул, не сегодня он получит этот дар».
«Хорошо! — в конце концов восклицает Ричард. — Я вижу ту правду, которой верить не смел». И, отвернувшись от отца и сложив руки, он склоняет колено перед Филиппом и объявляет себя его вассалом «за Нормандию, Пуату, Анжу, Мэн, Берри и Тулузу». Он просит его помощи в защите своих прав. «Генрих, — заканчивается прозаическое изложение той же сцены у Гервазия Кентерберийского[22], — отступил на несколько шагов, спрашивая себя: что значит этот внезапный оборот дела? Он вспомнил о том, что произошло некогда, в те времена, как сын его Генрих Младший соединился против него с Людовиком VII. И думалось ему, что теперь он стоит перед более грозной опасностью, ибо Филипп не такой человек, каким был Людовик». Генрих ушел один. Ричард удалился вместе с Филиппом.
Если целью Филиппа было расширить трещину между отцом и сыном и оттянуть крестовый поход, в который его так же мало влекло, как и Генриха, то он достиг своей цели. Ричард отодвинул в сторону свои крестоносные планы. Убеждения папского посла не привели ни к чему. Филипп даже под угрозой анафемы прямо сказал легату, что за его горячностью стоят деньги английского короля. Война перекинулась на следующий, 1189 год. До Пасхи длилось перемирие, но в июне Филипп и Ричард принялись гоняться за Генрихом по городам и замкам Анжу.
Судьба, вероятно, хотела, чтобы Генрих провел последние недели жизни в домене своего отца Жоффруа Плантагенета. Вопреки советам друзей поскорее укрыться в Нормандии он почти до самого конца находился Ле-Мане, где родился и где была могила Жоффруа. 12 июня Филипп и Ричард появились у стен города. Генрих попытался их отбросить, устроив пожар в пригороде, но пламя перекинулось за городские стены, и это вынудило Генриха пуститься в бегство. А Ричард и Филипп, в тот же день войдя в город, «съели обед старого короля» и продолжили его преследование.
В стычке, происшедшей недалеко от Ле-Мана, под Ричардом был убит конь, и это приостановило погоню, дав возможность Генриху опередить их на двадцать миль. Почти без отдыха, полубольной, домчался он до замка Френе, где переночевал и, сменив коня, двинулся на Анжер и Шинон. Вскоре, однако, Генрих понял, что ему нечем защищаться. Он попытался вступить со своими преследователями в переговоры, обещая им всевозможные уступки при условии неприкосновенности его «жизни, чести и короны». Но от него потребовали, чтобы он сдался на милость победителей. Поразмыслив некоторое время, король принял предложенное ему свидание.
Но в назначенный день Генрих почувствовал приступы болезни и не смог явиться в условленное место. «Ричард не жалел его, не верил ему, говорил, что болезнь его притворная». Когда же 4 июля свидание наконец состоялось и Генрих прибыл, страдающий и больной, он был так подавлен и слаб, что принял все продиктованные ему условия, среди которых были признание Ричарда наследником в Англии, Нормандии и Анжу и возвращение ему невесты. Договаривающиеся поклялись не мстить тем из своих вассалов, «которые изменили и поддержали противника», — условие, связывавшее, собственно, только Генриха. Когда старый король присягнул его исполнить и потребовал список изменников, на первом в нем месте он нашел своего любимца — принца Иоанна.
В этот момент с Генрихом II Плантагенетом было покончено. Силы совсем оставили его. Он попросил, чтобы его перевезли в Шинон, и здесь 6 июля умер, покинутый всеми, кроме двух-трех друзей. Они не смогли оградить его смертную комнату от разграбления слугами, так что король «остался почти голым — в штанах и одной рубахе». К вечеру, как сообщает «История Уильяма Маршала», «короля положили в гроб и перенесли в женскую обитель в Фонтевро, мимо огромной толпы нищих, в четыре тысячи человек, которые, стоя все время в конце моста на Луаре, ждали щедрой милостыни, но не получили ничего, ибо казна была пуста».
О чувствах, с какими пережил эти события Ричард, «История Уильяма Маршала» не говорит ничего. Ему дали знать о смерти отца, и он явился присутствовать при погребении. «В его повадке не было признаков ни скорби, ни веселья. Никто не мог бы сказать, радость была в нем или печаль, смущение или гнев. Он постоял, не шевелясь, потом придвинулся к голове и стоял задумчивый, ничего не говоря...» Затем сказал: «Я вернусь завтра утром. Король, мой отец, будет погребен богато и с честью, как приличествует лицу столь высокого положения». «Красив он был своею суровою твердостью», — говорит о нем по другому поводу Геральд Камбрезийский; возможно, эти слова характеризуют Ричарда и в момент похорон отца. Много позже, в час собственной смерти, он вспомнил о могиле отца в Фонтевро и велел похоронить себя у его ног. Здесь же, рядом с Генрихом, положена была в 1204 году Алиенора Аквитанская.
3 сентября Ричард короновался в Лондоне, где надолго оставил память о шумных пирах и милостях, какими осыпал «верных», но более всего — старых слуг отца. «Юного брата» своего Иоанна он с безмерной щедростью и опасной доверчивостью одарил деньгами, землями и правами, почти превращавшими его в вице-короля Англии на время отсутствия Ричарда.
Можно считать несомненным, что на Ричарда не падает ответственность за страшные еврейские погромы, разразившиеся в городах Англии в связи с коронацией и сборами в крестовый поход. Эта ставшая обычной реакция масс на крестоносный призыв встретила в нем, как обычно встречала со стороны высших властей в Средние века, твердый отпор.
Глава III Через Средиземное море
Европа конца 1189 года под разливом третьей крестоносной волны была полна возбуждения и тревоги. Ни второй, ни впоследствии четвертый походы не заставили вспомнить то, что пережито было в первом. Но третий был окружен той же торжественной всенародностью. Как сто лет назад, в феодальных замках, на погостах деревенских церквей и на городских площадях не говорили ни о чем, кроме вестей, приходивших из Палестины.
Множество знатных и незнатных воинов давно уже находились на пути туда или высадились на палестинских берегах, пополнив ряды огромной армии, собравшейся у Акры и начавшей ее осаду. Более полусотни кораблей с севера, несущих ополчения норвежцев, датчан, шведов и фризов, обогнули берега Испании. Фридрих Барбаросса со своей немецкой армией пробивал себе путь через горы и равнины Малой Азии. Все ожидания были теперь обращены на запаздывавших королей Англии и Франции, которые уже приняли крест и дважды — в декабре 1189 и январе 1190 годов — повторили обет. В их приготовлениях сказалось все их несходство. Филипп думал не столько о походе, сколько о том, что наступит на другой день после него. Судьба его королевства, казны и архива, только что начинавшего расцветать Парижа заботила его гораздо больше, нежели судьба далекого предприятия, в которое он ввязывался почти против собственной воли, подталкиваемый настроением окружающих. Уходя, он все готовил для возвращения и, принимая обязательства, думал, как бы свести их на нет. Этот холодный и трезвый государь знал, что настоящее дело ждет его в начинающем крепнуть его домене — в Париже. Не желая и опасаясь нажимать на плательщика своей страны, он, хотя и издал вместе с Ричардом постановление о всеобщем сборе в интересах похода так называемой «саладиновой десятины», охотно покрывал всех уклоняющихся от нее и то, что удалось собрать, намеревался использовать не на Иордане, а на Сене.
Ричард же все напряжение мысли сосредоточил на крестовом походе. Сам себе военный и морской министр, интендант и министр финансов, он показал себя в этих сборах первоклассным организатором. Правда, при этом цели были принесены в жертву две цветущие страны — Англия и анжуйская, то есть Западная, Франция. Облеченный всеми полномочиями, кардинал Иоанн выкачивал «саладинову десятину» из Лиможской и Пуатевинской епархий. Другие агенты Ричарда делали то же в Англии. Учтя и реализовав сокровища своего отца, Ричард целиком направил их на организацию похода. Затем началась торговля всем, что только можно было продать, в особенности в Англии — потому ли, что здесь руки его были свободнее, чем в сеньориях, где он чувствовал себя вассальным государем, или потому, что он был равнодушен к судьбам своих островных владений и глух к идущим оттуда голосам. Города, замки и различные феодальные права, сюзеренитет над Шотландией, укрепленный усилиями его отца, графство Норгемптонское, проданное им за хорошую цену дурхемскому епископу («из старого епископа я сделал молодого графа»), — все брошено было на благо крестового похода.