При этом Ричард широко использовал буллу папы Климента III, который потребовал от тех, кто не участвует лично в походе, оказывать королю материальную помощь. Самых богатых своих прелатов и даже отчасти баронов Ричард часто вопреки их желанию отказывался взять в поход, но обложил поборами в десятки тысяч фунтов.
Даже ко многому привычных современников Ричарда поражала устроенная им «бесстыдная спекуляция». Например, он объявил недействительными все грамоты, прежде утвержденные государственной печатью, и потребовал для признания их законности приложения новой специально заказанной печати, взимая при этом случае соответствующую пошлину. Его известную шутку, что он «готов продать сам Лондон, если бы нашелся покупщик», люди знающие не могли не сравнивать с тем бережным вниманием, с каким Филипп II Август перед своим отбытием в поход отнесся к нуждам Парижа.
Свидетели безудержной распродажи Англии, даже при сочувствии целям похода, полагали, что она выходит за пределы здравого смысла, и искали для нее различных объяснений. Эти объяснения часто сводились к тому, что король видел в походе последнее свое предприятие — то ли потому, что он в порыве энтузиазма мечтал отдать крестоносному делу собственную жизнь, то ли потому, что он уже сознавал роковую надорванность своих сил, нажитую в скитаниях и распутстве. «Он желчно-бледен. Он страдает лихорадкой, и на его теле более ста прыщей... Через них выходит худая кровь», — такие слухи распускались о короле. Одновременно, впрочем, слагались песни и ходили легенды о его красоте и телесной мощи, и, кажется, эти легенды заслуживают больше доверия. Во всяком случае, хроники о недугах Ричарда заговорили только после многих недель осады Акры, когда половина войска (Филипп II Август не явился исключением) переболела различными болезнями. Желчная бледность и худая кровь слишком хорошо укладывались в общую картину для тех, кто хотел подчеркнуть в Ричарде дьявольскую природу.
Неизвестен точный численный и национальный состав армии Ричарда. Скорее всего, не правы историки, и, в частности, Картельери, когда именуют людей этой армии англичанами. Англия предоставила участникам похода в большом числе суда и коней, но что касается солдат, то вряд ли англичане играли особенно заметную роль. Среди вождей похода имена графа Лестера и епископов Кентербери и Солсбери теряются среди имен французских прелатов; рядовые же воины в знаменитой хронике похода — «Истории священной войны» Амбруаза — выступают однообразно под именами «анжуйцев, пуатевинцев, бретонцев и людей Ле-Мана», но только не англичан. И если автор «Истории» — сам французский трувер — называет в отличие от армии Ричарда армию Филиппа-Августа «французской», то нас это не должно вводить в заблуждение. По происхождению, языку, культуре армия Ричарда в преобладающей массе была такой же французской, как и армия Филиппа. Только экипажи кораблей, нужно думать, включали наряду с бретонскими и нормандскими также и английских моряков.
Ричард обдуманно снабдил свой флот всем необходимым: «золотом и серебром, утварью и оружием, одеждой и тканями, мукой, зерном и сухарями, вином, медом, сиропом, копченым мясом (и, вероятно, столь любимым северными моряками многолетним, прогорклым маслом. — О.Д), перцем, тмином, пряностями и воском». Эти запасы впоследствии были пополнены в Сицилии и на Кипре и позже, когда наступило время лишений, превратились в самые настоящие богатства, которые позволили английскому королю выдерживать случайности длительных осад и перекупать тех, кто прибыл в Палестину с Филиппом II Августом — от простых воинов до родственников французского короля. Собственно, еще во Франции многие бароны, соблазненные золотом Ричарда, стали предлагать ему свою службу. «Я не курица, которая высиживает утят, — говорил он по этому поводу в своей образно-саркастической манере. — В конце концов кого тянет в воду, пусть идет».
В этом явно крылись семена будущих раздоров. Но в июньские дни 1190 года, «когда роза разливает свое сладостное благоухание, ибо пришел уже Иванов день — срок, в какой Господь хотел, чтобы паломники двинулись в путь» (Амбруаз), о грядущих дрязгах мало кто думал. В ясное солнечное утро, соединившись в Везде, «с крестом впереди, с тысячами вооруженных людей, выступили светлейший король Англии и французский король. Движутся они на Восток и ведут за собою весь Запад. Различное по языку, обычаю, культу, войско полно пламенной ревности. О, если бы ему суждено было вернуться с победой!..»
В движении вдоль Роны, проходившем как сплошное торжество среди встреч и прощаний, число паломников возросло до ста тысяч. Поэтому короли приняли решение разделиться, чтобы осуществить посадку крестоносцев в разных гаванях. Филипп направился через Альпы в Геную, а Ричард — в Марсель, где его ждало серьезное разочарование. Флота, огибавшего Испанию, он не дождался; прошел даже слух о его гибели. В конце концов ему пришлось купить целую флотилию новых судов, на которые и погрузилось его воинство. С изрядным опозданием Ричард ступил на корабль, чтобы в возрасте тридцати двух лет впервые отправиться по Средиземному морю.
Это событие было по-своему отмечено оставшимся неизвестным нам спутником Ричарда, который от этого момента и до самой Мессины вел точный дневник его морского путешествия. Может быть, этим спутником был сам Фиц-Нил[23], в чьей хронике (дошедшей до нас под ошибочно приставленным к ней именем Бенедикта из Петерборо) вкратце воспроизведен этот журнал. Несмотря на лапидарность, этот дневник весьма содержателен.
Мы не можем ожидать от хроникера XII века живописного изображения царства синей влаги и белых грез — городов, жемчужинами раскинувшихся по зеленому побережью. «Веселье Возрождения» не дрожит еще в сердцах суровых крестоносцев. Зато перу нашего автора не откажешь в точности. Более двадцати пяти гаваней итальянского западного берега и до десятка островов, разбросанных вдоль него, мимо которых прошли корабли английского короля, отмечены как этапы пути. И если автор в половине случаев не дает ничего, кроме имен, тем выразительнее отдельные, оброненные им характеристики. Среди прибрежных высот, которые глядятся в волны лазурного моря, отражая в нем свои тогда еще не снятые с вершин, как ныне, зеленые кроны лесов, автор знает и называет места, где таятся свившие здесь гнезда с III века разбойничьи шайки: «Есть на вершине утеса мыса Серсель замок, где скрываются разбойники и пираты».
Можно думать, что на этом пути Ричард, как и его секретарь, не остался вполне равнодушен к глубоким впечатлениям Италии, когда «вступил в Тибр, в устье которого стоит прекрасная одинокая башня и виднеются развалины древних стен», когда пробрался через дубраву по мощеной мраморной дороге, устланной наподобие мозаичного пола», когда останавливался в гавани «ввиду входа в древнюю крипту». Безнадежно спутаны в слове крестоносца XII века славные итальянские меморабилии. Чудеса природы, памятники античного искусства, прошлое христианских святынь будят лишь смутное отражение в его темном мозгу. Лишенные перспективы, эти отражения располагаются в одной плоскости. «Король миновал остров, который называется Изола Майор. Он вечно дымится. Говорят, остров этот загорелся от другого, имя которого Вулкан. Он зажжен огнем, летевшим, как гласит молва, от этого последнего и спалившим море и множество рыб... А потом проехал король мимо острова Батерун и гавани Байи, где имеются Вергилиевы бани... Подле города и замка есть малый остров, где, как говорят, была школа Лукана[24]. И доныне под землей сохранилась прекрасная комната, где Лукан обычно занимался науками...» Переночевав в одном из приоратов Монте-Кассинской обители, Ричард был с почетом принят и угощаем в обители Троицы. «Здесь есть деревянная башня, которую осаждал и которой овладел некогда Робер Гвискар...»
На 28-й день плавания Ричард достиг Неаполя и «отправился в обитель Януария, любопытствуя посмотреть на сыновей Неймунда, которые стоят в пещере в костях и шкурах». Бесполезно заниматься догадками, в какой системе могли располагаться в голове ученого секретаря Ричарда и его собственной эти разнообразные исторические воспоминания и с какой стороны могли интересовать их бани Вергилия, «остров Вулкан», подземный кабинет, где имел обыкновение заниматься науками Лукан, а также «сыновья Неймунда в костях и шкурах». Но трудно усомниться, что великая Монте-Кассинская обитель, опора норманнской власти и латинского культа в Южной Италии, и еще больше башня, разбитая век назад норманнским его родичем, должны были затронуть воображение короля, хотя бы как достойный подражания пример...
В Южной Италии, в Сицилии, куда направлялся Ричард, все дышало еще воспоминаниями норманнского завоевания, тревожных событий борьбы, неуспокоенной вражды рас и культур. Более века владычества норманнской династии не до конца примирило с нею латинские, лангобардские и уж тем более греческие и сарацинские элементы, которые преобладали как в городах, так и на сельских территориях юга. Сознавали ли воинственные моряки Ричарда, его «бретонцы, пуатевинцы и анжуйцы», в какую сложную среду вступали они со своими очень простыми крестоносными девизами и воинственными аппетитами? Как бы то ни было, эта сложность вскрылась на первом же важном этапе их пути — Мессине, и к ней, как впоследствии на Кипре и в Акре, они применили характерные для них простые решения.
Салерно был для Ричарда предпоследним этапом перед Мессиной, где уже ждал его Филипп II Август и куда несколько ранее пришел, бросив якорь в отдалении от гавани, его флот, много претерпевший у испанских берегов, но в целом почти не поврежденный. 23 сентября все эти корабли вошли в порт Мессины.
Хронист Ричард Девизский, один из самых точных биографов короля Ричарда, видел в Мессине эту огромную — по тогдашним временам — флотилию. Он насчитывает в ней 100 грузовых судов и 14 легких кораблей, хорошо построенных и хорошо оборудованных, хорошо управляемых, с отлично подготовленными капитанами и матросами. Каждый корабль вмещал сорок боевых коней, столько же рыцарей, множество простых пехотинцев и провиант для людей и коней. Построенные в различных доках Англии, Нормандии и Пуату, эти суда, ходившие и на веслах, и под парусами, отмеченные каждое своим именем (хроникер всякий раз называет название корабля, отличившегося в битве или везшего короля), были лучшими из тех, что способны были создать кораблестроители того времени. Ничего подобного не было в распоряжении Филиппа II Августа. На коротком свидании, которое имели короли в Генуе, он попросил у Ричарда пять галер. Ричард предложил ему три... Филипп отказался от этой подачки и начал переговоры о судах с генуэзцами, затаив не первую уже обиду на своего вассала.