сь следующий день. Он был, однако, слишком слаб, и флот вынужден был остановиться. В день поклонения кресту противный ветер бросил нас к Виарии. Море взволновалось до дна; ветер покрывал его огромными, крутыми валами, и мы все время сбивались с пути. Мы были полны страха и болезненных ощущений в голове, в сердце и во рту. Но все это мы переносили охотно, ради того, Кто в этот самый день удостоил принять страсть для нашего искупления. Буря была сильна и метала нас, пока не спустилась ночь. Тогда повеял ветер мирный, ласковый и попутный...
Король Ричард, чье сердце всегда открыто к доброму, установил такой знак. Он указал, чтобы на его судне по ночам зажигали в фонаре большую свечу, которая бросала бы очень яркий свет на море. Он горел всю ночь, освещая путь другим. И так как с королем были искусные моряки, хорошо знающие свое ремесло, то все суда держались по светочу короля и не теряли друг друга из виду. Если же флот отставал, он великодушно поджидал его. И вел он эту гордую эскадру, как наседка ведет своих цыплят. Так проявлялись его доблесть и его великодушная природа. И всю ночь без печали и без забот плыли мы вперед».
В течение трех дней флот шел на всех парусах с королевским судном во главе.
«В среду же мы увидим Крит. Попутный ветер дул с силой, и, точно ласточка, летело судно, мачты которого гнулись... Видно, Бог сам испытывал удовольствие от предприятия Своих слуг. Быстро шли мы до темной ночи, чтобы утром войти в бухту, где спустили паруса и отдыхали до воскресенья».
К утру флот достиг Родоса. Только три дня пути отделяли его от Кипра, откуда в полтора-два дня можно было добраться до Акры, где уже с 20 апреля действовал Филипп, строя боевые машины.
Он естественно занял положение главы латинской армии с момента, когда пришла весть о гибели Фридриха Барбароссы в Малой Азии и рассеянии значительной части немецкой армии. Здесь, в лагере Акры, с его согласия принято было решение отстранить от иерусалимского престола короля Ги, который «сам его утратил» в проигранной битве при Хаттине и который уже во время осады Акры потерял жену Сибиллу и тем самым близкую связь со старой иерусалимской династией. Совет баронов отдал право на этот престол Конраду Монферратскому, сумевшему после Хаттина нанести поражение Саладину и своей энергией и ловкостью заполучить доверие защитников Палестины. Ту физическую связь с династией, которой ему не хватало, он с большой быстротой наладил, разведя младшую иерусалимскую принцессу Изабеллу с ее нелюбимым мужем Онфруа Торонским и обвенчавшись с нею «с благословения епископа Бове, хотя он имел уже трех жен: одну — в своей земле, другую — с собою и третью — в запасе». Обосновавшись в Тире и поставив от себя в зависимость снабжение крестоносной армии, Конрад очень искусно подготовлял свое воцарение. Заранее, однако, можно было предвидеть, что эта комбинация, устранявшая от престола Ги Лузиньянского, который вдобавок был родственником Ричарда, не получит одобрения английского короля.
Штурма города решено было не начинать до прибытия Ричарда, которого с нетерпением ждали осаждавшие, но которое замедлилось еще на месяц. Этот месяц — с 5 мая до 5 июня 1191 года — Ричард провел на Кипре, поставив целью подчинить остров латинской власти.
Кипрский эпизод — гордость всех, кто разделил с Ричардом здешние подвиги, — стал как раз поводом для очень серьезных обвинений в его адрес в пренебрежении крестоносным делом ради личных целей. Это обвинение — постоянно повторяющийся пункт в большинстве сочинений новой историографии, как в свое время и у капетингских хроникеров. Та резкая речь, с которой в самое горячее время завоевания Кипра обратились к Ричарду посланцы Филиппа и в ответ на которую рассерженный король «поднял вверх брови», дала тон большинству этих суждений: вместо того чтобы спешить на помощь борцам за Акру и Иерусалим, «он тешится бесполезной военной игрой, бесплодно мучит невинных христиан (то есть греков), в то время как предстояло одолеть тысячи врагов Христовых. Значит ли это, что перед более трудной задачей отступает его прославленное мужество?»
В то же время даже недоброжелатели Ричарда признают, что завоевание Кипра дало крестоносцам базу снабжения, которая значительно облегчила ведение войны. Мало того, не справившись с Кипром — таково убеждение Амбруаза и, по-видимому, Ричарда (мы имеем основание думать, что первоначально так же думал и Филипп), — оставляя остров у себя в тылу с его враждебным крестоносцам правителем императором Исааком Комнином, который в качестве официального союзника Саладина задерживал как живую силу латинского Запада, так и военные запасы, шедшие оттуда крестоносцам в Сирию, перехватывал людей, продавал их в рабство, трудно было иметь свободные руки под Акрой.
«Мало что принесло Сирии столько зла, как этот соседний остров, хотя когда-то он был ее поддержкой», — пишет Амбруаз. И в самом деле, цветущий богатый Кипр один мог прокормить значительную территорию Сирии. Но теперь от него ничего нельзя было ждать. «Там царствовал тиран, настроенный к злу, изменник и предатель, хуже Иуды и Ганелона[26]. Он отступился от Христа, был другом Саладина. Говорят даже, они пили кровь друг друга» (в знак братства). Ричарду пришлось ближе познакомиться с коварством Комнина, когда не только притеснению и ограблению подверглись пилигримы с кораблей английского флота, разбившихся у берегов Кипра, но также был захвачен в почетный плен шедший одним из первых корабль с его невестой и сестрой. Прибыв на Кипр, Ричард начал с переговоров, требуя, чтобы пилигримам были возвращены имущество и свобода, на что получил насмешливую реплику: «Еще чего захотели, сир!» Причем, несмотря на все уговоры, император «не хотел дать более приличного ответа...» «Услышав это поносное слово, Ричард сказал своим воинам: “Вооружайтесь”».
Поведение Исаака Комнина было довольно опрометчивым. «Греки были у себя дома, но мы лучше владели искусством войны», — замечает Амбруаз. С этого момента Ричард не мог не увлечься борьбою самою по себе. Мирная и изнеженная старая раса мало что могла противопоставить железному воинству севера. Хотя вообще-то Комнин мог быть и осторожнее, помня, какому разгрому подвергся Кипр совсем недавно во время набега латинского князя Антиохии Рено Шатильонского. Впрочем, деятельность здесь нового латинского воителя обещала быть менее опустошительной. Она получила даже в некоторых отношениях вид восстановления попранных прав местного населения, которое ненавидело в Исааке придирчивого вымогателя и сурового правителя. При первых успехах Ричарда начались добровольные переходы целых отрядов «под защиту английского короля» и торжественные изъявления дружбы от местной знати.
С первых дней появления Ричарда на Кипре вокруг него собрался целый цветник «бывших людей», изгнанных из Палестины: «иерусалимский король» Ги Лузиньянский, выпущенный Саладином с очевидною целью создать разделение в среде христиан, после того как значительная часть осаждавших признала претендентом энергичного и ловкого Конрада Монферратского; брат Ги — Годфруа; Онфруа, «владыка могучий Торона», брошенный женой; Боэмунд III, князь Антиохийский с сыном; Лев, князь Армении. Все они, с «великой честью» принятые «верным, великодушным» Ричардом и богато снабженные деньгами и утварью (преобладающую роль в этих дарах играли «кубки»), приняли деятельное участие в погоне по острову за убегавшим императором.
Несколько раз хроникер описывает добычу, взятую на Кипре, которая почти целиком была отправлена обнищавшему и голодающему лагерю под Акрой. «Они взяли прекрасную посуду, золотую и серебряную, которую император оставил в своей палатке, его панцирь и кровать, пурпуровые и шелковые ткани, коней и мулов, нагруженных, точно на рынок, шлемы, панцири, мечи, брошенные греками, быков, коров, свиней, коз, овец и баранов, ягнят, кобылиц и славных жеребят, петухов и кур, каплунов, ослов, нагруженных изящно вышитыми подушками, скакунов, которые были лучше наших усталых коней». В замках, отбитых у греков, Ричард «нашел башни полными сокровищ и запасов: горшков, котлов, серебряных мисок, золотых чаш и блюд, застежек, седел, драгоценных камней, полезных, на случай болезни, алых шелковых тканей... Все это завоевал английский король, чтобы употребить на службу Богу и на освобождение Его земли». Оставив на Кипре людей, «которые понимали военное дело, Ричард устроил так, чтобы они посылали крестоносному войску продукты: жито, пшеницу, баранов, быков. На пути к Акре эта добыча пополнилась трофеями с огромного корабля Саладина. Амбруаз утверждает, что, «если бы вошел этот корабль в гавань Акры, никогда бы не была бы она взята, так много оружия вез он с собою». После горячего боя корабль пущен был ко дну со всем своим экипажем, из которого Ричард взял заложниками только 35 «лучших» людей. «Когда услышал о том Саладин, он трижды дернул свою бороду и воскликнул, точно лишившийся рассудка человек: “Боже мой! Я потерял Акру”». В таком виде, во всяком случае, дошел до Амбруаза слух о реакции султана на это событие.
Господство на Кипре людей Ричарда было безусловным. Оно начинало новую страницу истории острова, богатую сменами разных культур. Когда пали одно за другим укрепления греков и дочь кипрского императора попала в руки Ричарда, Комнин, «покинутый всеми своими людьми», явился к королю, сдавшись на его милость и прося лишь об одном: чтобы его не заключали в железные цепи. Ричард такое обещание дал и заключил его в... серебряные оковы.
С этого момента власть над островом была обеспечена латинскому миру на четыре века. После короткого господства здесь тамплиеров, которые, откупив остров, не смогли здесь удержаться, он был за несколько большую цену передан Ги Лузиньянскому. И если потомки последнего иерусалимского короля больше никогда не вернулись в Палестину, то на Кипре династия Ги процарствовала почти триста лет, уступив его затем еще на один век венецианцам, после чего на нем до новых времен утвердились турки. Таким образом, Кипр долго еще — после того, как утрачены были Иерусалим, Антиохия и Триполи, а Константинополь сделался турецкой столицей, — оставался единственным оплотом европейской культуры на Востоке.