Вопрос о племенах и вождях — вопрос очень серьезный для сегодняшней Ганы. Он влияет на все стороны жизни, порой определяет внутреннюю политику. Это проблема старого и нового, отцов и детей, и если говорить более научно — проблема борьбы феодализма с капитализмом и социализмом сразу.
До тех пор пока англичане в XIX веке не захватили Гану, вожди были единственной властью в стране (господство португальцев, датчан и шведов не распространялось далеко за стены крепостей). Тогда они возглавляли борьбу за свободу, были прогрессивной национальной силой. Но оказалось, что с вождями-то справиться легче всего, особенно таким опытным колонизаторам, как англичане. После того как Гана была покорена, вожди первыми пошли на сговор с новыми хозяевами страны и взамен получили некоторую иллюзию власти. Англичане сохранили институт вождей в полной неприкосновенности, объясняя это «заботой о традициях». Все годы своего владычества они осуществляли «косвенное управление», то есть правили страной не непосредственно, а через вождей. И хотя при каждом вожде находился английский чиновник, хотя вожди не могли и мечтать пойти хоть в чем-нибудь против англичан, они сохранили право бороться со всем, что подрывало их власть над соплеменниками и грозило чем-либо племенному строю. Оставив вождей на своих тронах, англичане воздвигли перед ганцами ганскую же преграду на пути к образованию нации, к развитию национально-освободительного движения.
Это, конечно, не означает, что все вожди сознательно служили англичанам. Нет, вожди в большинстве недолюбливали своих хозяев и были убеждены, что сидят на местах на благо своему племени. Они твердо и искренне верили, что будущее целиком зависит от них. Они ведь были порождением африканского феодализма и не могли подняться над тем строем, который олицетворяли. И когда в стране началось национально-освободительное движение, многие вожди сразу же вступили с ним в конфликт. Это ведь было не племенное движение, а уже национальное, всеганское. Такое оказалось выше понимания вождей, которые и между собой никогда не могли договориться, а если кто и пытался, то получал строгое предупреждение от англичан. А вождя нетрудно было сменить — всегда находились охотники занять его место.
Так и получилось, что Гана завоевала независимость не с вождями, а помимо и часто против их воли. Народная партия, равноправие без различия племени, пола, социального происхождения, деление страны на административные области, а не на племена — все это, как и курс на индустриализацию, на образование, а также идеи социализма, получившие в Гане широкое распространение, очень и очень не понравилось вождям.
Проблема усугубляется тем, что вожди по сей день пользуются большим влиянием в стране, особенно на старшее поколение. Вся земля формально принадлежит вождям, которые от имени племени осуществляют контроль над ее использованием.
Но с развитием экономики, путей сообщения, с распространением образования власть вождей падает. И они поднимаются на борьбу со всем новым.
Нам приходилось видеть вождей. Вот они в коронах из золотых и серебряных пластин, в сандалиях с золотыми пряжками собрались на дурбар (празднество) в честь английской королевы, приехавшей в Гану с визитом. Над каждым вождем громадный зонт, каждого сопровождают советники, музыканты, танцоры и обязательный лингвист — ведь вождь не говорит непосредственно с людьми, он общается с человечеством только через лингвиста. Поэтому еще в английские времена считалось, что овладеть лингвистом — значит овладеть вождем.
Вождей сотни, и они похожи на шумных трутней. За бьющей фонтаном экзотикой, вызывающей умиление туристов, скрываются темные и ограниченные люди, которые вольно или невольно в нынешних условиях стали врагами будущего страны.
Английскую королеву вожди встретили почти с нежностью — от английских монархов они ничего плохого не видели. Это была встреча одних феодальных обломков с другими. Я не хочу обидеть английскую королеву. Она, возможно, очень милая женщина. Я говорю о ней и о вождях как представителях определенной общественной категории.
Институт вождей вымирает. Все меньше и меньше людей идет за вождями, с каждой фабричной трубой, с каждой новой книгой сужается их мир.
— Конечно, они мешают. Но что поделаешь, все-таки свои вожди.
— А вы сами из какого племени? — спрашиваю я Энгманна.
— Из аккры. Есть такое племя. Оно живет в столице.
— И у вас есть свой вождь?
— Есть. И я даже недавно с ним разговаривал. Я у него купил участок земли, на котором буду строить дом.
— И вся земля в Аккре еще принадлежит вождю?
— В Аккре несколько вождей. Но землю они растеряли. Да, впрочем, какие это вожди! В городах они уже только воспоминание. В деревнях сложнее.
Над Такоради глубокая ночь. В окно холла, изредка мигая, заглядывает красный глазище маяка. Наверно, его видно далеко в океане. Снизу, из порта, доносится долгий гудок. Потом слышны тяжелые вздохи и шипение, будто громадный зверь ворочается у воды и никак не может заснуть.
Ночной сторож, громко шлепая босыми пятками, третий раз проходит по холлу, как бы напоминая нам, что уже поздно. Москитные сетки на окнах задрожали от внезапного порыва бриза. Энгманн отодвигает стакан и поднимается.
— Спокойной ночи.
ШКАФ КРАСНОГО ДЕРЕВА
Честно говоря, в моем представлении красное дерево неотделимо от старинного буфета с резными колонками и остатками саксонского сервиза за маленькими толстыми стеклами. Красное дерево. Шкаф красного дерева. У него стол красного дерева. У него вся мебель красного дерева! И вот я столкнулся с красным деревом на его родине.
— Гвозди золотыми часами заколачиваем, — мрачно сказал Смит.
Мы стояли посреди двора механических мастерских стройуправления в Такоради и смотрели, как рабочие сбивают ящики из темно розовых досок.
Мистер Смит теребит эспаньолку, потом говорит:
— Судить нас надо, как вредителей, да некому. И идет дальше, мимо нового кузова грузовика. Кузов сбит из тех же розовых досок.
— Почему так?
— А знаете ли вы, что в Европе за это красное дерево платят минимум в десять раз дороже, чем здесь? Не знаете? То-то. А что нам делать, если у нас план, если грузовики и ящики тоже нужны позарез, а присылают только красное дерево. У нас план, а им выгоднее рубить красное дерево, чем возиться с дешевыми породами…
Им — это значит лесопромышленникам.
Смит не развивает темы дальше. Мы подходим к другому цеху.
Завтра мы поедем в Лес с большой буквы, к западной границе, на лесокомбинат в Самребои.
Мы еще не видели толком ганского леса, и нам предстоит увидеть весь путь, который проходит дерево с того момента, когда упадет под ударами длинноруких топоров, и до того, как в виде бревен, досок или фанеры будет погружено в порту на корабли.
Вечером я достаю справочник «Ганский лес». Надо подготовиться к путешествию. Ведь, в сущности говоря, я ничего о красном дереве не знаю.
Этот ботанический справочник оказался интересной книгой. За сухими словами и латинскими терминами открывается множество интересных сведений о ганском лесе. Каждому дереву уделена страница — будь оно огромным и невероятно полезным для хозяйства или мало кому нужной метелкой. Разве что в ботанике может быть достигнуто столь абсолютное равноправие.
Ганский лес очень разнообразен и сказочно богат, но никто еще этими богатствами не смог воспользоваться. Лес этот как сундук с драгоценностями, ключа от которого еще не нашли. Но ехать за ним за тридевять земель не придется, он тут же, под боком.
До красного дерева я добрался только часа через два. Но не было жаль потраченного времени. Я прочел и о черном дереве, и о пальмах — кокосовой, масличной… Например, из орехов масличной пальмы получают два вида масла — красное и белое. Красное идет для приготовления пищи, белое — на помаду, мыло. Пальмовые листья тоже принимают самую различную форму. Ими кроют крыши. Их используют на обертку вместо бумаги, изготовляют из них щетки и многое другое. Сердцевина ствола — лакомство, сок — пальмовое вино (напиток, который надо пить в тот же день, — он очень быстро бродит и превращается в уксус). Древесина пальмы — топливо и материал для кое-каких поделок (как строительный материал пальмовая древесина употребляется редко — она непрочна и быстро гниет).
Это все одна только масличная пальма. А ганоких пород деревьев — сотни. Большинство — обладатели загадочных местных имен и не менее загадочных латиноких. Как ни жаль, но я понял, что для того, чтобы хоть сколько-нибудь разобраться в породах деревьев, растущих в ганских лесах, надо специально приехать сюда на год-другой и ничем, кроме ботаники, не заниматься.
Вот наконец и красное дерево. Но почему здесь написано «относящееся к деревьям, древесина которых имеет торговое название «красное дерево»? Переворачиваю страницу. То же самое. Еще страница, еще.
Да здесь чуть ли не десяток «красных деревьев»! И ни одного красного дерева. Оказывается, существует целый ряд деревьев, каждое из которых имеет полное право именоваться красным. Они разные — эти деревья. И по коре, и по листьям, и по латинским названиям. Но у всех древесина темно-розового цвета, крепкая, долговечная, не боящаяся вредителей и болезней. И еще одна общая черта — они высоки, очень высоки, эти красные деревья, до семидесяти метров высотой. Остальные деревья в лесу им по пояс.
И другую интересную вещь я вычитал в справочнике. Оказывается, в Гане много деревьев, древесина которых, не относясь по цвету к красной, по всем остальным показателям не уступает ей. Это, например, черное, эбеновое, дерево.
Итак, мы едем в Большой лес, который все время по ассоциации называем джунглями, азиатским — непонятным в Африке словом.
— Все одели темные рубашки, как я вчера говорил? — осведомляется Энгманн.
Вопрос риторический. Мы всегда беспрекословно слушаемся.
Улицы Такоради оживленнее, чем вчера. Приближается Рождество. На центральной площади сооружают елку. К высокому шесту привязывают ветки казаурин, листья которых похожи на длинные сосновые ветки. Издали елка как настоящая.