Узнав его получше, я понял, что такого рода поведение было очень для него типично, выступало элементом его стиля ведения бизнеса. Однажды я заехал на стоянку аккурат в тот момент, когда он осматривал какие-то повреждения на своей машине. Недоброжелатели залили в стеклянные рождественские украшения желтую эмалевую краску и забросали его новенький «Роллс-Ройс». Я усмехнулся, когда увидел его, и прокомментировал, что это, очевидно, работа очередного обиженного клиента. По правде говоря, так поступить имел право любой из тысячи обманутых им человек. Например, к нему приходили наивные старушки с настоящими лампами Tiffany стоимостью 10 000 долларов. Карл выдавал им по 500 и обещал доплатить, когда их товар кто-нибудь купит, хотя, конечно, ни одна из владелиц так и не увидела ни лишнего цента.
Карл заставлял меня выступать в роли зазывалы на инсценированных аукционах.
Представление было шито белыми нитками. Он указывал на меня, и я поднимал табличку, повышая цены. Наглая уловка.
Карл заставлял меня наряжаться в костюм или, наоборот, в спортивную куртку, чтобы выглядеть презентабельно, но, что ни надень, мне всего 22, а я разыгрывал покупку бриллиантового кольца за 50 000 долларов или редкой вазы от Lalique. Казалось бы, кого мог одурачить этот цирк, но каким-то образом все раз за разом срабатывало. Я терпеть не мог ходить на аукционы – они казались скучной тратой времени, хотя именно там я познакомился со множеством ценных предметов, с марками, скульптурами, мебелью, антикварным художественным стеклом, которое особенно жадно коллекционировал местный «Всадник Апокалипсиса», который являлся в полном байкерском снаряжении, чтобы сделать ставку на кусочек хрупкого стекла, херувима и фарфор, раскрашенный фиалками. На одном аукционе я торговался за свою собственную картину «Роберта Вуда», непринужденно болтая с милой пожилой леди, сидевшей рядом со мной. Скорее всего, она подумала, что я пытаюсь усыпить ее бдительность, потому что всякий раз, когда Карл указывал на меня и я поднимал табличку, она тоже поднимала свою.
Кончилось тем, что она выбила у меня моего же Роберта Вуда по очень завышенной цене, а когда уходила, одарила меня самодовольным взглядом, полным удовлетворенного торжества.
Я был в зале, когда Карл выставил на аукцион знаменитый трансваальский бриллиант, объявив прессе, что приедут сами Ричард Бертон и Элизабет Тейлор, и что шах Ирана пришлет своего личного эмиссара для участия в торгах. Конечно, на деле не оказалось ни кинозвезд, ни персидских королей. Все представление было затеяно ради единственного покупателя, которого подыскал Карл, барона из Орегона, торговца древесиной, который и купил бриллиант за полмиллиона долларов. Карл заработал 400 000 долларов за вычетом расходов, а сам бриллиант оказался в Смитсоновском институте под именем Трансваальского бриллианта Леонарда Э. и Виктории Уилкинсон. Цена ему была максимум 75 000.
Каждый день Карл наблюдал, как через его аукционный дом проходят всевозможные предметы искусства и антиквариата. Часть из них была поддельной. Я читал об Эльмире, но теперь впервые получил представление о том, чем занимались другие фальсификаторы в реальной жизни. Однажды пришел человек, желающий продать пейзаж художника-фовиста Мориса де Вламинка, и Карл попросил меня взглянуть. У хозяина была купчая, печати и документы, свидетельствующие о том, как картина стала его собственностью. У этого парня даже была фотография, на которой он позировал, обняв рукой за талию жену Вламинка. Я разглядел, что умелец просто приклеил свою собственную голову на фотографию, а затем сфотографировал еще раз. Это было настолько очевидно, что я исполнился презрения и сказал Карлу – достаточно громко, чтобы парень мог меня услышать: – Кто же мог додуматься взять на себя все эти хлопоты по созданию картины, поддельных документов и фотографий, а в итоге так жалко облажаться?
Проникая внутрь торгового дома Карла, становясь частью его тайной жизни, я приобретал все больше опыта и понимания специфики арт-рынка и начинал разбираться в том, чего искал бы для себя профессиональный покупатель.
Для меня эта работа послужила своего рода школой подделки, где я научился определять предметы, пользующиеся спросом, придумывать логичную и правдоподобную историю их появления, а также определять причину, по которой кто-то захотел бы их купить.
Понаблюдав за клиентами Карла, я понял, что многие американцы на Западном побережье были страстными коллекционерами и готовы были платить хорошие деньги, например за работы художника-ковбоя Фредерика Ремингтона. Он рисовал избитые западные сюжеты: длиннорогих бычков, ковбоев, индейских воинов на пони. Ознакомившись с его биографией, я узнал, что он был заядлым игроком в покер, хотя, по-видимому, не так-то часто и выигрывал. Поразмыслив, я сделал набросок в свободном стиле – так называемый этюд маслом, всадник на лошади и несколько диких лошадей на заднем плане – и подписал на обратной стороне: «Самому удачливому парню, которого я когда-либо встречал, лейтенанту М. Уильямсу», воображая, что художник проиграл в карты и заплатил свой долг этой картиной. Карл позвонил знакомому крупному коллекционеру «Ремингтона» и продал картину в тот же день, еще даже краска толком не высохла.
К тому времени я начал зарабатывать достаточно, чтобы лучше питаться и комфортнее жить. Я помогал жене заботиться о Кристине, и мне жаль, что тогда я не сделал для ребенка больше. На сэкономленные деньги я смог купить подержанный, слегка потрепанный «Мазерати», не «Феррари» моей мечты, но авто определенно получше, чем «Фольксваген Жук». Мне даже удалось переехать в свою собственную квартиру в Apple Apartments, через несколько домов от моих прежних соседей по комнате. Комплекс Apple предназначался для свободных от семьи людей, молодежи без детей, которые выбрали жить в людном, веселом месте. Я рисовал у бассейна или в своем патио, активно тусовался и завел множество новых друзей.
Я ходил играть в пинбол в центре отдыха и пользовался телефоном, висевшим на стене, как своим личным, в основном принимая звонки от Карла, который всякий раз орал на меня: «Где моя картина, дурачье? Чтоб сегодня же привез!» или «Какого хрена ты, свинья, полагаешь, что мне больше заняться нечем?» Приходилось слушать нескончаемый поток оскорблений, выкрикиваемых в привыкшую ко многому телефонную линию. Обычно его раздирало наорать на меня из его офиса в Катедрал-сити или из придорожного телефона-автомата, если потребность выговориться одолевала за рулем.
Несмотря на все бесконечные унижения, за этот период своего ученичества я многому научился. Люди думают, что если ты художник, то должен априори знать, как создавать печать, офорт или скульптуры. Я вот не знал. У меня никогда не было академического художественного образования, и я учился, читая, задавая вопросы и пробуя все подряд самостоятельно.
Я заметил, что в моду стремительно входят принты – более доступный для широкой аудитории вариант по деньгам, клиенты Карла тоже повально ими заинтересовались. Я рассчитал, что, если сделать все по уму, я мог бы обеспечить прибыльный поток продаж, создав каждую картинку один раз и напечатав бесчисленное новое множество, когда они снова понадобятся. В то время самым популярным художником среди коллекционеров среднего класса был Шагал, но тогда никто не знал, как правильно копировать цветные литографии. Приходилось наносить один цвет отдельно на каждую печатную форму, а затем накладывать их точно друг на друга – при этом сделать все безупречно было практически невозможно.
Я взял в библиотеке книгу Шагала и приступил к изучению предметов, которые мог бы изобразить в лаконичной черно-белой палитре.
Я поискал в телефонной книге ближайшего печатника, который мог бы помочь мне разобраться со всеми техническими деталями. Почти наугад я выбрал одного в захудалом обнищалом районе Помоны. Дверь мне приоткрыл внушительного вида громила с бейсбольной битой в руке. Несмотря на подозрительный прием, Рэй Гэлпин и его брат Барри оказались настоящим благословением. Парни были опытными печатниками старой закалки, той ныне ушедшей эпохи, когда мастера-печатники были полноценными талантливыми художниками, смешивали цвета вручную и умело манипулировали сложными механическими процессами, необходимыми для создания первоклассных произведений искусства.
Мы с ними обсудили, как можно создать иллюзию литографии с помощью фотографии, и вместе просмотрели книгу в поисках изображений, которые было бы проще всего воссоздать. Наша идея состояла в том, чтобы сделать высококачественные фотографии изображений из каталога, увеличить их в три или четыре раза по сравнению с обычным размером и закрасить серые полутоновые точки, издержки печатной книги. При таком увеличении точки приобретали форму полукруга или зубчатые края. Их можно было закрасить фломастером, а затем удалить все случайные полутоновые точки на негативе.
Когда мы уменьшили обратно размер фотографии, края предметов стали гладкими и, казалось, потеряли следы воспроизведения с полутоновой печатной фотографии. Имея хорошее изображение, мы могли бы выжечь его на металлической пластине, обернуть вокруг печатного цилиндра в прессе и сделать столько копий, сколько захотим. Для достоверности я напечатал их на французском папье-маше, которое, как я выяснил, использовали для литографий Шагал, Миро, Пикассо и Дали. Мы хорошо провели время, работая вместе, молодой энергичный парень и пара ветеранов. Они поняли, что я задумал, и с удовольствием потели над решением головоломок вместе со мной.
Мне осталось только подписать и пронумеровать напечатанные литографии. Я знал, что в галерее Джона Мерканте хранилось несколько подлинных литографий Шагала, и он позволил мне изучить их, не выходя из студии. Я взял напрокат высококачественную 35-миллиметровую камеру и штатив и тщательно сфотографировал крупным планом подпись и карандашную нумерацию ограниченных тиражей.