Как и большинство художников, Шагал не производил собственной нумерации. Вместо него, используя характерный европейский шрифт, работал гравер Шарль Сорлье.
Мне не понравилось, как получились двойки, и поэтому ни на одной из моих гравюр Шагала так никогда и не появилось цифры два. Сегодня люди постоянно пишут мне с вопросом, моих ли рук та или иная литография Шагала. Я никогда не отвечаю на такие вопросы, но вот в книге могу признаться, что если на ней есть цифра два, то, скорее всего, нет, работа не моя.
Я так много раз практиковался в подписи Шагала, что в конце концов у меня вышло очень достоверно. Тогда я только учился; к настоящему моменту я подписался его именем столько раз, что моя собственная подпись обрела некоторые его штрихи, его манеру. Подписавшись наилучшим образом, я вставлял принты в рамку и отправлял их Карлу. Он продавал их по 2500 долларов, и я зарабатывал на них по 800 долларов за штуку. Та самая выгодная сделка, на которую я понадеялся и не ошибся.
После триумфа моих Шагалов я почувствовал себя в силах обратиться к другим художникам. Я выяснил, что Норман Роквелл[14] тоже делал черно-белые литографии и что он мог бы стать отличным объектом для съемки. Он был чрезвычайно популярен, более того, он был американцем, что снимало необходимость покупать дорогостоящую бумагу во Франции.
Тогда мир искусства воротил нос от Роквелла и его примитивных кукурузных пейзажей, но я искренне восхищался его мастерством и техникой, я до сих пор считаю его великим художником. В то время ведущие аукционы Christie’s или Sotheby’s и не подумали бы предлагать под своим флагом работы Роквелла, но сейчас его картины маслом продаются за десятки миллионов долларов на эксклюзивных аукционах по всему миру. Я с полной уверенностью могу заявить, что Роквелл равнозначен Рембрандту в том, как он придавал индивидуальность каждой фигуре на своих картинах.
Уникальная человечность, мимика героев и язык тела на полотнах «Доктор и кукла» или «Свобода от нужды» сравнимы со знаменитой картиной Рембрандта «Ночной дозор».
При этом герои картин Рембрандта выглядят постановочными, в то время как на картинах Роквелла – нет.
Роквелл снискал репутацию сентиментального американского дедушки, вместе с тем я читал, что этот человек боролся с серьезной тягой к спиртному и был чрезвычайно падок на женщин, и что один из его хитрых деловых партнеров умело содержал его по колено в том и другом. Когда приходило время подписывать ограниченные издания своих работ, вместо того чтобы подписать 200 экземпляров, сотрудник подсовывал Роквеллу по меньшей мере еще одну лишнюю сотню. Опустошивший две трети бутылки бурбона Роквелл, разумеется, ничего не считал и так ничего и не заподозрил. Теперь у меня появилась правдоподобная причина, по которой в рамках якобы ограниченных тиражей всегда в свободном доступе имелись неограниченные дополнительные экземпляры.
В промежутке между циклом Шагала и циклом Роквелла я начал обретать кое-какую финансовую независимость от Карла. Я устал ездить в пустыню, часами ждать, пока мне заплатят, выслушивать ругательства по телефону. Однажды Карл позвонил мне в центр отдыха, где я как раз играл в пинбол и разговаривал с друзьями. Как обычно он орал на меня, крыл страшными словами, мыслимыми и немыслимыми. Мне стало стыдно послушно сносить подобные унижения еще и перед своими друзьями. Пришел конец и моему терпению. Я послал его, повесил трубку и еще лет десять не видел его. Я даже не стал заезжать к нему за оплатой пары ранее отправленных в пустыню литографий.
В конце концов Карл всем надоел. У него было четыре бывшие жены. Последняя из них, вынесшая, должно быть, самый ощутимый вес оскорблений и унижений наконец наелась досыта и сбежала с одним из длинноволосых поденщиков Карла. В его задачи входило таскание коробок и полировка воском его машины. Ей хватило ума забрать его подарок – кольцо с бриллиантом – и его свежевыкрашенный «Роллс-Ройс». Не думаю, что им суждено было встретиться снова.
Глава 5. Хорошо смеется тот (1972–1975)
Чем больше нового я узнавал, чем больше вырастал из масштабов Карла, тем ощутимее менялся вектор расстановки сил. Я стал лучше разбираться в живописи и чувствовать себя комфортнее, работая с более широким кругом художников и представителей современных тенденций. Сначала меня устраивали 10 %, к концу же нашего сотрудничества я получал 30 %. Карл всегда угрожал мне, повторял, что не хочет, чтобы я «развешивал картины по всему городу», но я уже начал параллельно возить свои работы в Лос-Анджелес и Беверли-Хиллз. Конечно, он догадывался, что в конце концов гусыня, несущая золотые яйца, вылетит из курятника.
Теперь, будучи предоставлен самому себе, я должен был сам научиться тому, чему студент-искусствовед учится несколько лет в колледже искусств.
В старших классах я был ненасытным читателем, поглощал книги об автомобилях, истории, музыке, искусстве и, конечно же, обожал романы. Я влюбился в «Моби Дика»: погружаясь в страницы, я чувствовал запах соли в воздухе, представлял себе татуировки Пекода и Квикега и шаг за шагом чувствовал, как Ахав медленно сходит с ума после погони за китом. Я помню, как был поглощен «Искателями приключений» Гарольда Роббинса, «Жребием Салема» Стивена Кинга и «По ту сторону полуночи» Сидни Шелдона (эта мне перепала только потому, что моя мать оставила ее валяться без присмотра).
Тогда я читал наугад, все подряд, теперь же я выбирал литературу прицельно и прагматично. Я читал только те книги, которые могли бы дать подсказки о художниках, работы которых я хотел подделать, и которые могли бы помочь мне создать правдоподобные картины. Я сосредоточился на Шагале, Дали, Миро и Пикассо, которые к тому времени стали самостоятельными брендами, чем-то вроде самодостаточной индустрии. Их работы были настолько желанными и ликвидными, что любой дилер мог быстро получить с их продажи неплохую прибыль, иногда просто в течение суток.
Маргарита так и работала в городской библиотеке Онтарио, она помогала мне находить книги и заказывать их через библиотечную систему округа Риверсайд. Она даже достала мне второй том каталога Шагала «Смысл», который было практически невозможно найти в публичной библиотеке, поскольку издание содержало настоящие литографии и стоило более 1000 долларов. Я провел много часов в библиотеке, корпя над этим каталогом, спокойно изучая высококачественные цветные фотографии и выписывая подробную информацию в журналах по искусству Абрамса.
Поначалу я читал то, что критики и ученые говорили об интересующем меня художнике, пытаясь проникнуть в суть его творчества, но все написанные ими в обилии витиеватые слова казались мне полной ерундой. Критики приписывали тому или иному явлению вдохновение фрейдистским периодом Дали, формулировали предложения вроде «сей прибор – противопоставлен символам разлагающейся материи и являет собой объект восхищения художника как ярого приверженца науки». Может быть, сказанное и имело смысл – что бы они ни имели в виду, – но подобное сбивало меня с толку, казалось фальшивкой. Мастерства мне как фальсификатору это, конечно, не добавляло.
Я читал, как Шагал встретил однажды группу школьников, внимательно рассматривающих его знаменитый витраж в Израильской синагоге.
Он спросил детей:
– Вы понимаете творчество Шагала?
Все дружны ответили:
– Да.
Шагал ответил:
– Забавно, а я вот нет.
Для меня этот случай стал прозрением, я ведь всегда был уверен, что он действительно не понимал. Итак, я перестал зачитываться биографиями художников и начал просто изучать каждую картину, пытаясь понять ее, как один художник рассматривает работу другого.
Я старался подходить к вопросу максимально конкретно и практически и насколько мог избегал философии. Я видел, что Шагал в определенный период творчества помещал в небо ровно семь птиц. Критики могли бы годами искать объяснений, предлагать этому числу толкования, но мне на самом деле было все равно. Если мастер по какой-то причине помещал на картину семь птиц, то и я помещал семь. Не шесть. Не восемь. Именно семь.
Хотя я начал профессионально копировать работы художников типа Шагала и Дали, я бы не смог, к примеру, читать о них лекции. Некоторые дилеры вступали со мной в дискуссии об интерпретациях картин Дали и вложенных им значениях, но все, что я знал о его творчестве, это то, что нельзя рисовать его дом в Порт-Лигате 1950-х годов на картинах 1975 года или омаров 1936 года на картинах 1950 года. У меня развилось физическое прикладное понимание художников, что, как мне казалось, гораздо полезнее, чем пытаться проникнуть в их головы, фактически игнорируя их работы.
Самого Дали часто называют гуру мистической живописи, отцом художественного потока сознания. На самом деле он был не меньшим классически подготовленным и практичным чертежником. Именно Дали, как известно, создал рейтинговую таблицу, которую использовал для оценки великих художников от 1 до 20 баллов по конкретным категориям, таким как рисунок, техника, композиция и цвет. Вермеер, победитель по рейтингу Дали, получил 20 баллов за все, кроме оригинальности. Мондриан набрал 0 баллов за все, кроме цвета (по этому критерию он получил 1 балл), оригинальности (0,5) и аутентичности (3,5). С этим я бы согласился. Дали поставил довольно приличные оценки себе любимому. Лично я считал его великим рисовальщиком, и мне было полезно узнать, что он судил о коллегах объективно и прямолинейно.
В поисках практичных работ, которые мог бы воплотить в жизнь, я обнаружил, что Шагал на определенных этапах своей карьеры использовал всего несколько пигментов: свинцовые и цинковые белила, берлинскую лазурь, кобальтовую и ультрамариновую синеву, киноварь, красную и желтую охру, неаполитанскую желтую, кадмиевую желтую, виридианскую и изумрудно-зеленую. Если стояла задача нарисовать Шагала того периода, можно было выбирать лишь из этой палитры и точка.