Александр НемировскийЭтрусское зеркало
Приглашение к путешествию
Итак, друзья, я приглашаю вас в путешествие. Но вам не придется собирать чемоданы и прощаться с близкими. Запаситесь в дорогу одним лишь терпением. Страна, куда мы отправимся, называется Этрурией, и путь до нее — длиною в две с половиной тысячи лет…
Нет, я не автор фантастического романа. Я не могу воспользоваться машиной времени и опустить вас на улицу этрусского города, показать его чудеса.
— Значит, без чудес!
Не торопись, мой друг. Будут и чудеса. У меня есть зеркало. Художник нарисовал его на обложке. Всмотрись в него внимательно. Правда, ведь оно не похоже на знакомые тебе зеркала? Не удивляйся! Оно из металла.
— Что же в нем можно увидеть?
Это тыльная сторона зеркала. Этруски переворачивали его и смотрелись в гладко отполированный диск. Теперь металл окислился, покрылся зеленой пленкой. Но удивительное дело! На оборотной стороне зеркала древние мастера оставили гравированные рисунки. Могли ли они думать, что зеркало донесет до нас облик их современников и современниц, мебель, одежду, украшения? Словно изображения прошли сквозь металл и запечатлелись на нем.
Рассматривая этрусские зеркала, мы проникаем в духовный мир этрусков. Зеркала отразили их представления о богах, героях, красоте, жизни и смерти.
— Волшебное зеркало?!
Именно волшебное.
Сейчас я это докажу.
Как должен был удивиться наш отдаленный предок, когда впервые на поверхности воды или отполированного камня увидел самого себя! Он, наверное, в страхе закрыл лицо руками. Но что-то властно заставило его еще раз взглянуть на своего двойника. В привычном, давно знакомом ему мире, населенном соплеменниками и враждебными племенами, в мире, где текли реки, росли деревья, шумели моря, высились скалы, появилось нечто зримое, но неосязаемое. Что же это? Мираж или сновидения? Спящий видит леса и реки за много дней пути до них. Во сне он охотится на зверей, которых нет, ведет беседы с людьми, которых давно исклевали хищные птицы. Но стоит толкнуть спящего, все мгновенно исчезает, как будто ничего и не было.
Значит, есть нечто, покидающее тело человека во время сна. Иначе откуда бы он мог видеть то, чего не видят другие? Когда его толкнули, это нечто мгновенно вернулось к нему. Наверное, оно выходит изо рта вместе с воздухом, так как спящий дышит. Мертвый уже не дышит, он испустил дух.
Дыхание, дух, душа… Не случайно это слова одного корня. Но как же выглядит душа? Она должна быть похожа на человека, которому принадлежит, но, в отличие от него, быстра, как молния, и неосязаема. Она появляется на поверхности воды, может промелькнуть на блестящем камне, гладком металле. Зеркало — это вместилище души.
Отсюда страх перед зеркалом, испытываемый первобытными людьми. Подобно тому, как враг может толкнуть спящего (друг этого не сделает!) и заставить его душу возвратиться в свою телесную оболочку, врагу ничего не стоит уничтожить зеркало вместе с обитающей в нем душой. Тогда тело останется бездыханным.
Этот страх дожил до наших дней в виде суеверия: разбить зеркало — к смерти. Известен и обычай занавешивать зеркала, когда в доме покойник. Это тоже древнее представление о зеркале как вместилище души. Покойника унесут, а душа его останется в зеркале на страх живым. Лучше пусть душа мертвеца находится там, где похоронено тело! Что для этого надо сделать? Положить зеркало, принадлежавшее покойнику, в его могилу!
Так и поступали древние этруски. Тысячи этрусских зеркал найдены в гробницах.
Зеркало! Небольшой кусок металла! Оно служит для нас пропуском в пестрый и таинственный мир этрусков. Но разве другие предметы, находящиеся в музеях, не могут стать такими же зеркалами?
«Этрусское зеркало» — это книга о вещах, которые добыты во время раскопок в Этрурии, о древних гробницах, храмах, статуях, картинах, сосудах, украшениях. Рассказывая о вещах, было бы несправедливо забыть о людях, благодаря которым вещи обрели дар слова, об ученых, прочитавших этрусские надписи, понявших смысл изображений на зеркалах, сосудах, стенах гробниц.
Однажды в библиотеке Воронежского университета я наткнулся на книгу: «А. Г. Бекштрем. Исследования в области этрускологии. Спб., 1908». Разумеется, для меня уже в общих чертах было понятно, о чем эта книга. Но фамилия автора была мне незнакома. Поначалу я решил, что это перевод со шведского — шведы давно и успешно занимаются этрускологией. Перевернув обложку, я прочитал на титульном листе: «Посвящается будущим русским этрускологам». Я понял, что передо мной труд патриота русской науки, человека, верившего в ее будущее. Вскоре я узнал, что у Альберта Густавовича Бекштрема было много других трудов, посвященных изучению древних языков и письменности. Это был первый русский ученый, серьезно занявшийся языком древних этрусков. Тем более мне захотелось о нем узнать, но ни в одном справочнике не было данных.
Совершенно случайно я обнаружил список профессоров и преподавателей Воронежского университета, умерших до 1925 года, и в нем под 1919 годом нашел фамилию А. Г. Бекштрем. Этрусколог приехал в Воронеж из города Юрьева (теперь Тарту) вместе с другими профессорами закрытого немецкими оккупантами русского университета. Протокол постановления о переводе юрьевских профессоров в Воронеж подписал Владимир Ильич Ленин.
Незаметно для себя я втянулся в этрускологию. В Воронежском музее изобразительных искусств, в экспозиции, открытой в 1966 году, после тридцатилетнего перерыва, я обнаружил несколько этрусских ваз, в том числе одну с надписью. Наверное, Бекштрем знал, что это надпись этрусская, но не успел ее изучить и опубликовать.
Мне пришлось обратиться за консультацией к единственному в нашей стране специалисту по этрусскому языку Алексею Ивановичу Харсекину. Оказалось, что он живет не в Москве и не в Ленинграде, а в районном центре Тернопольской области — Кременце. Это не мешает ему успешно заниматься этрусским языком, публиковать свои работы не только в нашей стране, но и в Италии и других странах.
Мой новый знакомый занялся этрусским языком по собственной инициативе, мало рассчитывая на чью-либо поддержку. Я почувствовал, что в нем есть что-то родственное с прежними энтузиастами этрускологии.
Интерес к науке может начаться со случайного, второстепенного. Сын бедного пастора Генрих Шлиман, когда ему было девять лет, увидел картинку с изображением пылающей Трои. Через многие годы он раскопал Трою, в существование которой не верили многие ученые, и открыл неведомую эгейскую цивилизацию. Это открытие все равно было бы сделано наукой, но, не попадись юному Шлиману книга с картинкой, оно произошло бы гораздо позднее.
Этот пример, который я всегда держу в памяти, беседы с А. И. Харсекиным, труд А. Г. Бекштрема с его знаменательным посвящением — все это укрепило меня в мысли побольше узнать о людях, посвятивших себя изучению этрусской истории и языка.
Роясь в фолиантах, перелистывая архивные дела, подшивки газет и журналов, я выбирал факт за фактом, деталь за деталью, чтобы восстановить облик, характер, склонности этих ученых, о которых до нас дошло не так уж много сведений. Чем больше я знакомился с моими героями, жившими в Древнем Риме, Англии, России в разные времена и часто не знавшими друг о друге, тем яснее вырисовывалась картина титанических усилий, предпринимаемых для решения этрусской загадки.
Она столетиями высилась, как неприступная крепость, и тысячи смельчаков бесстрашно шли на ее штурм. Трудно даже представить себе, сколько сделано ошибок, сколько понесено потерь. Но даже ошибочные пути и решения, поскольку они осознавались наукой, не были бесплодными и никому не нужными жертвами. Неудачный опыт все же был опытом. И ученые избирали другие пути, пока кому-нибудь не удавалось нащупать уязвимое место в обороне противника или вырвать у него одну из тщательно скрываемых тайн. Еще и теперь этрусская твердыня не уступила перед дружественным натиском ученых, еще поныне она не выкинула белый флаг. Но уже видно, что час окончательного решения этрусской загадки недалек.
Легенды и факты
Кормчий из-под ладони долго вглядывался в плоскую полосу песчаного берега, постепенно переходящую в округлые холмы. Наконец, отняв руку от лица, не оборачиваясь, он что-то крикнул зычным голосом. Двое матросов повели кормовые весла вправо. Поднимая брызги и водяную пыль, корабль двинулся к берегу. Вот его нос уткнулся в прибрежную мель. И все, кто были на палубе, спрыгнули в воду.
— Эйя! — раздался протяжный возглас кормчего.
— Эйя! — подхватили матросы и мощным рывком столкнули корабль с мели.
Киль заскрипел по влажному песку. Капельки пота заблестели на смуглых лицах. Матросы не отпускали корабль, пока он весь не вышел из воды и не лег на песок, задрав осмоленный, покрытый скользкими ракушками борт. Глаз, выведенный желтой краской на носовой части судна, развернулся. Теперь он смотрел на облака, окрашенные розовоперстой Эос[1].
Люди в длинных льняных одеждах и остроконечных меховых шапках с удивлением и страхом наблюдали за чужеземцами. Им уже приходилось видеть корабли в открытом море. Паруса, надуваемые ветром, подобны лепесткам болотных лилий. И так же, как лилии, эти паруса покачивались, словно приветствуя землю, пока не исчезали в туманной дымке. Ни один корабль еще не приставал к берегу. Что надо этим чужеземцам? Может быть, их преследуют злые духи вод и они ищут заступничества и гостеприимства?
А чужеземцы не теряли времени даром. Они вытащили из чрева своего корабля множество удивительных предметов и разложили их рядами на видном месте. Чего тут только не было! Расписанные яркими красками чаши, удивительно ровные, а не кособокие, как у местных горшечников; блестящие металлические щиты — в них можно смотреться и видеть себя; острые бронзовые ножи и наконечники копий; ткани, пестрые, как весенний луг!