этого тихого ребенка абсолютный слух. Ему она изавещала после своей смерти инструмент, иАлександр Станиславович, ктому времени уже профессор Московской консерватории иобладатель дорогого «Стейнвея», съездив вродной городок ипохоронив незабвенную Наталью Денисовну, перевез фортепиано ксебе надачу вКофельцы.
Вдетстве Саша никак немогла решить, какой издвух инструментов, кофельцевский или московский, ей больше нравится. Она выбирала немежду их звучаниями, амежду их историями, иобе эти истории были необыкновенные.
Вкаждый звук кофельцевского инструмента вплетена была трогательная печаль купчихи Фарятьевой.
Фортепиано вквартире наМалой Бронной принадлежало прабабке смаминой стороны, иговорили, что эта самая прабабка уронила внего однажды свое обручальное кольцо, истех пор ее семейная жизнь пошла наперекосяк: мужа она разлюбила, стала менять любовников как перчатки исодним изних сбежала вПариж, где умерла вскоре отчахотки.
Прабабкино кольцо вфортепиано так инеобнаружилось, хотя Саша ожидала этого каждый раз, когда приходил настройщик. Новсе-таки она была уверена, что оно притаилось где-то между струнами, это роковое кольцо, и, играя, всегда слышала его золотой манящий звон.
Исейчас слышала тоже. Особенно вшопеновских этюдах. Может, потому, что все они были освойствах страсти, это Пастернак точно заметил.
Саша впервые подошла кэтому фортепиано, когда ей было пять лет. Она, наверное, ираньше пыталась кнему подойти, все дети любят колотить кулаками поклавишам, ноподобные действия ей были запрещены категорически. Дотех пор, пока необнаружилось, что вотличие отсвоей мамы Алиции– осчастье!– Сашенька обладает музыкальным слухом. Вскоре выяснилось, что непросто музыкальным, аабсолютным, вдеда, иинтерес кинструменту обусловлен, значит, неупрямством исвойственным Сашеньке стремлением вочтобы тонистало настоять насвоем, ноприродными ее склонностями испособностями, аможет даже, иприродными дарами.
Стех пор Саша приобрела обязанность проводить заинструментом три часа ежедневно. Инетолько она такую обязанность приобрела, ноиНора, которая возилась сребенком вбудни, имама, которая занималась дочкой ввыходные. Иесли для Норы сее адским терпением нипочем было сидеть рядом сСашенькой иследить, чтобы та неотвлекалась, тоАлиция относилась кэтому занятию как ккаторге иприлагала огромные усилия ктому, чтобы дочка наконец начала заниматься самостоятельно, без ежеминутного надзора.
Очередную попытку она предприняла однажды ввоскресенье, когда ожидались гости. Саше было тогда уже непять, асемь лет, она ходила уже вмузыкальную школу иделала успехи, иэто ее вдохновляло, и– нусколькоже можно сидеть рядом сней все время, пока она занимается?
Все эти соображения, поскольку дедушка Александр Станиславович был всанатории, мама высказала папе. Папа невозражал. Он вообще вникал вобыденные дела, только если они действительно требовали мужского вмешательства, потому что папа был мужчиной домозга костей; это Саша поняла, впрочем, гораздо позже. Адочкины занятия музыкой мужского вмешательства нетребовали, поэтому папа соглашался совсем, что считала правильным мама, вернее, врядли даже вслушивался, что она говорит наэтот счет.
Вобщем, Алиция усадила дочку заинструмент исказала, что сегодня та будет заниматься самостоятельно.
Саша возражать нестала. Она села зафортепиано, уставилась воткрытые перед нею ноты, посидела десять минут, пятнадцать… Изгостиной доносился смех извон бокалов. Хоть родители иработали вкаком-то очень научном институте, названия которого Саша даже произнести немогла, хоть иразговаривали они освоей работе так, что нельзя было понять ниединого слова, норазговоры их всегда были страстными, увлеченными, идрузья уних были веселые, и когда эти друзья приходили вгости, вдоме становилось еще радостнее, чем обычно, хотя ивобычные дни все вих доме было пронизано радостью.
Не точтобы Саша хотела посидеть совзрослыми– что ей сними делать?– ночерез пятнадцать минут она заглянула вгостиную испросила:
–Мама, акогда ты придешь сомной заниматься?
Мама улыбнулась необыкновенной своей улыбкой, вкоторой беспечность соединялась субежденностью, иответила:
–Никогда. Сашенька, ведь ятебе сказала: сегодня ты занимаешься сама.
Саша нестала спорить. Она неповерила, что это правда. Конечно, мама пошутила, иможно былобы сразу ей сказать, что Саша обэтом догадалась, нораз гости, толадно, пусть мама посидит сними, апотом все-таки придет кней.
Саша посидела заинструментом еще пятнадцать минут. Ноты были открыты перед нею, ноона неиграла– ждала, когда придет мама ивсе станет как всегда. Потом она снова заглянула сгостиную, снова поинтересовалась, когда мама начнет сней заниматься, иполучила ровно тотже ответ, ировно также неповерила. Выходя, она услышала, как папа негромко сказал:
–Алька, ноонаже неиграет.
–Значит, завтра науроке ей будет стыдно,– также негромко ответила мама.
Вечером, когда гости разошлись, мама вела себя так, словно ничего особенного непроизошло. Она была весела, неругала Сашу зато, что та ниразу неприкоснулась кклавишам, и, как обычно, поцеловала ее наночь.
Впонедельник вечером вернулся изсанатория дед, иименно ему мама рассказывала отом, как прошел уСаши этот понедельник.
–Яведь ее только для того наурок отправила, чтобы Анна Тимофеевна ее постыдила. Ипредставь, спрашиваю Нору: нукак, Сашка сильно была расстроена, когда ты ее изшколы забирала? Ата мне удивленно так: счего ей расстраиваться? Учительница ее похвалила. Как похвалила?! Да так– сказала, умница, Сашенька, весь этюд наизусть выучила. Нукак такое может быть?
Голос умамы был ивозмущенный, иудивленный. Саша притаилась под дверью дедова кабинета иотлично все слышала.
–Впрофессиональном смысле такое может быть очень просто.– Дедов голос, напротив, звучал спокойно.– Она смотрела вноты напротяжении четырех часов, почемубы их незапомнить? Авчеловеческом смысле… Чтож, это свидетельствует онеоднозначности ее характера.
–Ну при чем здесь неоднозначность, папа!– воскликнула Алиция.– Сашка упрямая как черт, вдобавок мы сНорой ее избаловали, иочень даже это все однозначно.
–Иупрямая она, иизбалованная, это безусловно. Я,кстати, ожидаю, когда ты сама наконец поймешь, что любить ребенка нужно сумом, иНоре это объяснишь. Да, еслибы уСаши небыло ее одаренности, тоона былабы просто невыносима. Однако одаренность вносит коррективы. Упрямство постепенно может стать упорством, аизбалованность– способностью всматриваться ивслушиваться всебя. Ночтобы Сашина жизнь непошла прахом, как сгодами идет прахом жизнь любой избалованной иупрямой девчонки,– очень большая унее должна быть одаренность. Очень большая!– повторил дед. Идобавил:– Поправде говоря, ядаже неочень представляю, что это вообще может быть задар, когда речь одевочке.
–Какая разница, одевочке речь или омальчике?
Саше показалось, что мама обиделась надедовы слова.
–Большая разница, Аля, большая. Женщина вискусстве– явление почти невозможное или, вовсяком случае, крайне редкое. Даже актрисы великие– большая редкость, ауж женщины-музыканты…
–Папа!– Теперьуж точно было слышно, что мама возмущена.– Неожидала оттебя таких пещерных воззрений! По-твоему, женщина неполноценное существо?
–Женщина более чем полноценна. Гораздо более, чем мужчина. Но, помоему убеждению, только втой, весьма пространной, части жизни, вкоторой главное– быстрый ум, сообразительность, интуиция, проницательность ипрочие важные, нонередко встречающиеся вещи.
–Авискусстве, по-твоему, проницательность ненужна!– фыркнула мама.
–Вискусстве нужна непроницательность, атакая неординарность, такая парадоксальность, такая глубина итакая способность кнеобыкновенному, неожиданному, никем неожидаемому, безоглядному прорыву, какой, необижайся, Алечка, женской природой просто непредусмотрен. Женщина создана Богом недля прорыва инедля безоглядности. Аискусство– для прорыва ибезоглядности. Иэтого противоречия непреодолеть. Так что лучше, если Саша будет просто знать, что упрямство– это упрямство, иизбалованность– это избалованность, инадо все это всебе изживать. Если она это усвоит, томожно, покрайней мере, надеяться, что ветер жизни ее несобьет. Аесли будет рассчитывать, что великий талант ее когда-нибудь куда-нибудь вывезет, тоириск сломанной судьбы слишком для нее велик.
–Ох, папа…– растерянно проговорила мама.– Ничего яэтого непонимаю. Яже увас получилась чистый физик, аникакой нелирик. Уменя даже слуха нет.
–Слух здесь нипри чем.– Дед улыбнулся. Он улыбался так редко, что Саша удивилась, расслышав через дверь его улыбку.– Ты умница, Алечка. ИСашу вы сАндреем воспитаете правильным образом, яуверен.
Саша, как имама, ничего тогда непоняла вдедовых словах. Она их просто запомнила, как запоминала все, что он говорил. Неочень-то трудно было это запомнить, потому что такие длинные монологи были редкостью. Дед был немногословен иотдален отвсего, что составляло обычную жизнь обычных людей. Он был окружен музыкой, как волшебным туманом, итам, вэтом загадочном тумане, едва мерцал его величественный силуэт.
Так, вовсяком случае, представлялось Саше. И поэтому дед был единственным человеком, мнения которого она неточто слушалась– трудно было вспомнить, чтобы он чего-либо добивался отнее, онже неНора, которая требовала, чтобы Саша ела овсянку,– нопринимала как непреложное.
Она росла ипомнила эти дедовы слова про женский талант, ипомнила их сопаской. Они были чем-то вроде ушата холодной воды, причем ушат этот неопрокинулся нанее однажды, аопрокидывался каждый раз, когда унее начиналось «головокружение отуспехов»– так папа иронически называл Сашины удачные выступления наконцертах вмузыкальной школе, закоторые ее награждали тограмотой, токуклой, топоездкой назимние каникулы вЛенинград.
Итолько ксамому окончанию школы эта опаска наконец прошла. Непотому, что умер дед инекому стало ее предостерегать– он, собственно, ипри жизни никогда непредостерегал ее, итот разговор, который Саша восприняла как предостережение, пр