Главные отличия Евангелия от синоптических.
Всякого, кто открывает это Евангелие, уже прочитав другие три, не может не поразить их несходство. И это несходство затрагивает язык, стиль, хронологию и т. д. Так, читая синоптиков, складывается впечатление, что земное служение Иисуса длилось не больше года, но у Иоанна Он по крайней мере трижды приходил в Иерусалим на праздник Пасхи, и, значит, Его служение продолжалось самое малое три года, если не более. В других Евангелиях Иисус призывает первыми Петра и Андрея, причем делает это по Своей инициативе. Но здесь за Иисусом последовали два человека, которые до этого были учениками Иоанна Крестителя, и имя одного из них – Андрей, а имя другого евангелист не сообщает. Нет здесь не только рассказа об избрании апостолов, но евангелист не употребляет даже самого слова «апостол». Те, кто следует за Ним, называются учениками. У синоптиков очень важна роль Петра: от имени всех апостолов Петр торжественно объявляет Иисусу, что они признали в Нем Мессию-Помазанника, прихода которого уже несколько столетий дожидался народ Божий. В Евангелии от Марка, как отчасти и в остальных Евангелиях, это важнейший момент, некий поворотный пункт. Ведь именно после него Иисус сообщает ученикам, что Он должен будет умереть и воскреснуть и начинает их учить отдельно от народа, готовя к той великой миссии, которую они будут призваны исполнить после Его вознесения к Небесному Отцу. Но в 4-м Евангелии есть что-то весьма отдаленно напоминающее исповедание в Кесарии, которое никак не может быть кульминационным моментом (6.69). В первой половине Евангелия теме учеников частично посвящена первая глава, а затем их почти не видно и не слышно. Зато большую часть второй половины занимает беседа Иисуса с учениками во время последнего прощального ужина, которая у синоптиков практически отсутствует (главы 13-17).
Все евангелисты, кроме Иоанна, рассказывают о том, что Иисус выгнал из иерусалимского Храма торговцев незадолго до Своей смерти, что и стало поводом для ареста и смертного приговора. Иоанн же начинает этим рассказом служение Иисуса, и очищение Храма играет совершенно другую роль в повествовании. У четвертого евангелиста ничего не говорится о тех важных событиях, при которых должен был присутствовать сам Иоанн Зеведеев, если он действительно автор Евангелия. Это воскрешение дочери Иаира, Преображение, апокалиптическая речь, Гефсиманская молитва. У него нет установительных слов Евхаристии во время последней трапезы, которая, согласно Матфею, Марку и Луке, совпадала со временем празднования еврейской Пасхи, а согласно Иоанну, была на день раньше. Евангелист помещает их в совсем другой контекст: Иисус произносит их в капернаумской синагоге на следующий день после умножения хлеба.
У синоптиков есть воскрешение дочери Иаира, но ничего не сказано о воскрешении Лазаря, которое у четвертого евангелиста становится причиной смерти Иисуса, да и самого Лазаря у них нет. И вообще, из всех чудес, совершенных Иисусом, у Иоанна лишь два (насыщение хлебом и хождение по воде) совпадают с синоптическими, причем Иоанн ни разу не упоминает о том, что Иисус изгонял бесов. У синоптиков почти все чудеса совершаются вне пределов Иудеи, но у Иоанна три важнейших чуда – исцеление парализованного, дарование зрения слепорожденному и воскрешение Лазаря – совершены в Иерусалиме и в его окрестностях. К тому же синоптики ни словом не упоминают о чуде в Кане, которое у Иоанна играет чрезвычайно важную роль.
Высказывалось множество предположений и догадок по поводу таких отличий. Если Иоанн знал материал синоптических Евангелий, он мог стремиться их дополнить, желая показать, что Иисус был не только галилейским, но и иудейским Учителем, особенно если автором был житель Иудеи или иерусалимлянин. Возможно, он хотел исправить их, видя в них какие-то недостатки. Возможно также объяснить различия тем, что в распоряжении автора были другие предания и источники. Кроме того, многие комментаторы сомневаются в том, что Иоанну были известны Евангелия, написанные Матфеем, Марком и Лукой. Сейчас все больше ученых полагают, что существуют некоторые параллели между Марком и отчасти Лукой и Евангелием от Иоанна, но евангелист ни в коей мере не зависит ни от одного из них. Окончательного ответа на эти вопросы нет, хотя с каждым годом в библеистике появляется все больше и больше книг (но, увы, не в России!), пытающихся найти ответы на эти вопросы, и из них можно составить целую библиотеку.
Матфей начинает рассказ с родословной Иисуса и с Его рождения. У Луки события начинаются с явления ангела в иерусалимском Храме, а потом тоже рассказывается о рождении Иисуса. У Марка Иисус приходит к Иоанну Крестителю, чтобы принять от него омовение. Каждый евангелист начинает по-своему, но место, где происходят эти события – Палестина, а время – I век. Но совсем не так в четвертом Евангелии. Там время действия – вечность, а место действия – Вселенная. Читатель сразу оказывается в космическом измерении. И Свет, который является в мир – это не Младенец и не зрелый Человек, а Логос, Слово Бога. Ни у кого из новозаветных авторов не сказано так четко и определенно о божественности и предсуществовании Иисуса. Когда о Логосе читал еврей, живший идеями и образами Священного Писания, ему сразу приходили на память и творческая мощь Слова, которым Бог творил вселенную, и Слово, которое Бог посылал Своим пророкам. Вспоминал он и Мудрость Божью, помощницу Бога, Его посредницу в творении. Те, что жили в диаспоре, могли знать идеи Филона Александрийского, который понимал под Логосом Первочеловека, идеально воплотившего в себе образ Божий. Вероятно, среди христиан в общине Иоанна было много бывших язычников. Но и для них Логос был многозначным понятием: вечным огнем, одухотворявшим вселенную, мировой душой. Вот что мы узнаем в Прологе Евангелия (1.1-18) о Логосе: Он существовал изначально, был с Богом, был Бог, через Него все сотворено, Он был жизнью и светом для мира, явил Божью Славу, явил Отца, как никто до Него. Поэтому неудивительно, что Иисус не таков, как у синоптиков. Он величественен, Он Царь, Он из Вечности, от Отца. Он приходит в Свои владения как Царь, пусть и инкогнито, и завершает Свое земное пребывание, возносясь на Престол, которым является Крест, не с воплем отчаяния: «Боже Мой, Боже, зачем Ты Меня оставил?», а с торжествующим криком победителя: «Свершилось!» Он рад тому, что завершил дело, порученное Ему Отцом и теперь возвращается к Нему в ту славу, что была у Него изначально. Такого Царя невозможно не узнать сразу, и поэтому ученики, вместо споров, сомнений и гаданий, как об этом свидетельствуют синоптики, сразу же, в 1-й главе Евангелия исповедуют Его, называя Его всеми возвышенными титулами. Соответственно, исповедание Петра, и не близ Кесарии, а в Капернауме, выглядит почти незаметно, хотя у синоптиков это кульминационный момент Евангелия. И поэтому тяжела и неизлечима слепота врагов, которые отказываются признать Его и поверить в Него. И логика аргументации проста: «Если бы вы верили в Бога, вы бы верили и в Меня, потому что тот, кто видит Меня, видит Отца».
Язык и стиль Евангелия.
Соответственно, другой у Иоанна и стиль. Вместо коротких и ярких притчей, поэтических сравнений и метафор, гипербол и парадоксов, поговорок и загадок Иисус говорит длинными речами, которые служат развернутым богословским комментарием к Его чудесам, они извлекают на поверхность их духовное содержание. У Матфея и у Луки тоже есть длинные речи, но их составной характер очевиден. Но у Иоанна они очень тщательно разработаны и представляют, скорее всего, проповеди-медитации самого автора на речения Иисуса, или на Его короткие притчи, имеющие отдаленное сходство с синоптическими, или на рассказы, взятые из раннехристианского предания. В то время как у синоптиков речения Иисуса содержат или нравственные максимы, или споры по поводу каких-то положений Закона Моисея, в этих речах Иисус говорит о себе, это самооткровения Божественной Личности, удивительно похожие на речи-откровения Исиды и Гермеса Трисмегиста.
Словарь евангелиста ограничен, почти что беден. Речи Иисуса, высказывания Иоанна Крестителя, а также комментарии самого евангелиста в стилевом отношении идентичны, так что в некоторых случаях невозможно узнать, кто говорит. Евангелист также любит повторы, которых в Евангелии огромное количество. Для него также характерен прием, который получил в литературе название иоанновой иронии: Иисус говорит о духовных вещах, а Его собеседники понимают Его слова на земном, примитивном уровне. Поражает также, что в самом богословском и философском Евангелии практически нет абстрактных существительных – евангелист предпочитает глаголы. Например, хотя он множество раз говорит о вере, но он постоянно употребляет глагол «верить» и ни разу слово «вера».
Эти многочисленные повторы, медлительный литургический язык, непривычная для современного человека логика – не прямолинейная, последовательная, а спиралевидная, – не может не поражать читателя. Удивительно, как автор мог достичь такой выразительности и силы при помощи столь бедных средств.
Богословие Евангелия.
Разница была замечена уже в первые века христианства, и Климент Александрийский определил Евангелие как «духовное», что, вероятно, следует понимать как богословское. Если читать его долго и внимательно, начинаешь понимать, что евангелисту, пользующемуся земными, человеческими словами и земными, человеческими понятиями, удалось сделать то, что сделать почти невозможно: в его повествование врывается вечность, в земное и временное совершается прорыв вневременного, вечного. Иисус у него одновременно земной человек, устающий от полуденного зноя, нуждающийся в помощи самаритянки и горюющий о смерти любимого друга, и Сын, который от Отца пришел и уходит туда, где Он был, прежде чем мир начал быть, в Славу, которая у Него была изначально.
Ни в одном другом новозаветном произведении не сформулированы так четко и ясно, как в этом Евангелии, идеи предсуществования и воплощения. Об этом читателю не приходится догадываться, потому что эти темы многократно повторены на протяжении всего произведения. Кроме того, нигде так не подчеркнут божественный статус Иисуса, хотя автор ос