– Ты милый. Ты не такой, как другие.
– Как другие?
– Мне приятно, когда ты прикасаешься ко мне. Прикасайся ко мне. Положи руку сюда, на грудь. Подержи ее здесь, пожалуйста.
– Я буду держать ее здесь всю ночь.
– Янек!
– Я буду держать ее здесь всю ночь…
– Янек, Янек…
– Иди сюда, Зося.
– Иду.
– Еще ближе. Как можно ближе. Вот так, да, вот так!
– Янек!
– Не плачь, не…
– О нет, я не плачу, о нет, нет…
– Не дрожи.
– Я не могу, я не…
– Зося!
– О, мой мальчик, если б ты знал, как…
– Зося…
– О, не уходи, останься, не шевелись… мой мальчик. Вот так, не двигайся, не шевелись. Пускай твое сердце стучит от счастья.
– Твое сердце тоже стучит.
– И тоже от счастья.
– Они оба стучат. Они разговаривают.
– Оба счастливы.
– Нет, они не разговаривают, они поют. Зося, знаешь…
– Да?
– Это как музыка.
– Это прекраснее музыки.
– Это прекрасно, как музыка.
– Я не встречала ничего прекраснее. Если б ты знал, как я счастлива.
– Ты все еще дрожишь.
– Наверно, теперь я буду дрожать всегда. А ты стал таким спокойным, таким тихим.
– Я счастлив.
– Не оставляй меня, Янек. И прости меня… за город.
– Я прощаю тебе все. Я прощу тебе все.
– Я не знала, что это было. Я не ведала, что творю. Янек…
– Говори.
– Я больше не хочу заниматься этим с ними.
– Ты больше не будешь этим заниматься.
– Я больше не хочу заниматься этим ни с кем, кроме тебя. Только с тобой. Обещай мне!
– Я обещаю тебе.
– Я знала только это грубое слово и боль. Ты больше не пустишь меня к ним?
– Не пущу.
– Ты скажешь Черву?
– Завтра.
– Он поймет.
– Мне все равно, поймет он или нет.
– Он поймет. Он и раньше не решался смотреть мне в глаза. Можно мне жить вместе с тобой?
– Прошу тебя, живи вместе со мной, Зося.
– Знаешь, ведь я не больна.
– Мне все равно.
– Немецкие врачи регулярно меня осматривали. Это Черв придумал, чтобы меня здесь не трогали.
– Правильно сделал.
– И почему я раньше тебя не встретила?
– Я не сержусь на тебя. Это все равно что погибнуть или умереть от голода. Это ничем не хуже и не лучше: это то же самое. Это немцы.
– Но они не виноваты. Люди не виноваты. У них руки сами тянутся.
– Люди не виноваты. Виноват Бог.
– Не говори так.
– Он суров с нами.
– Нельзя так говорить.
– Он позволил немцам сжечь нашу деревню.
– Может, это не его вина. Может, он просто ничего не мог поделать.
– Он послал нам голод и холод, немцев и войну.
– Может, он очень несчастен. Может, это не от него зависит. Может, он очень слаб, очень стар, очень болен. Не знаю.
– Никто не знает.
– Может, он хотел нам помочь, но кто‐то ему помешал. Может, он пытается. Может, у него получится, если мы немножечко ему поможем.
– Может быть. Почему ты вздыхаешь?
– Я не вздыхаю. Я счастлива.
– Положи сюда голову.
– Вот.
– Закрой глаза.
– Вот.
– Спи.
– Сплю… Угадай, что у меня здесь, в бумаге.
– Книга.
– Нет.
– Еда.
– Нет, смотри.
– Плюшевый медвежонок. Такой славный.
– Правда?
– В детстве у меня тоже был такой же. Я звал его Владеком.
– А моего зовут Миша. Он у меня уже давно. Я всегда спала с ним, когда была маленькой. Это все, что у меня осталось от родителей. Я всегда сплю с ним… Правда, Миша?
Ее полусонный голос тихо произнес в темноте:
– Это мой талисман.
16
Они собрались в землянке студентов. На огне весело свистел чайник. Пех вызвался заварить чай. Он как раз колдовал над ним, совершая магические жесты и следуя волшебному рецепту, который якобы получил от старого, опытного и невозмутимого лесного козла. Впрочем, Пех охотно делился своим рецептом. “Возьмите морковь, – говаривал он, – высушите, натрите на терке, бросьте на три-четыре минуты в кипящую воду…” – “И что, вкусно?” – спрашивали его. “Нет, – откровенно признавался Пех, – но зато горячо, и цвет есть!”
Тадек Хмура лежал на одеяле, подложив под голову спальный мешок, и смотрел на огонь. Его подруга сидела с закрытыми глазами рядом, держа его за руку; Янек видел ее красивое лицо, а за ним – винтовки и автоматы, прислоненные к земляной стене.
Теперь он хорошо знал их. Молодая женщина Ванда и Тадек Хмура познакомились в университете, где ходили на лекции по истории; Пех, молодой партизан, раненный в голову, изучал право. Университет, экзамены, карьера преподавателя, к которой они себя когда‐то готовили, – все это было из другого, исчезнувшего мира. И тем не менее их берлога была наполнена книгами, и Янек с удивлением узнал, что они проводили долгие часы, склонившись над томами по истории и праву, которые продолжали изучать. Янек взял толстый фолиант по конституционному праву, открыл на странице, озаглавленной “Декларация прав человека – Французская революция 1789 года”, и закрыл книгу с насмешливой улыбкой.
– Я понимаю, – тихо сказал Тадек Хмура. – Это очень трудно принимать всерьез. Университеты Европы всегда были лучшими и прекраснейшими в мире. Именно в них зарождались наши самые прекрасные идеи, вдохновившие самые великие творения: идеи свободы, человеческого достоинства, братства. Европейские университеты стали колыбелью цивилизации. Но есть и другое европейское воспитание, которое мы получаем сейчас: расстрелы, рабство, пытки, изнасилования – уничтожение всего, что делает жизнь прекрасной. Это година мрака.
– Она пройдет, – сказал Добранский.
Он обещал им прочесть отрывок из своей книги. Янек ждал с нетерпением, поставив обжигающий котелок на колени. Он уговорил студентов пригласить Черва, и сейчас тот скромно сидел в углу, поджав колени и прислонившись спиной к земляной стене. Чтобы лучше слышать, он снял свой платок: Янек впервые видел его с непокрытой головой. У него были вьющиеся блестящие темные волосы, придававшие ему диковатый вид. Он ничего не говорил, пил свой чай, важно мигал глазом и, казалось, был доволен тем, что находится здесь. Тадек Хмура сильно кашлял – тихим, мягким кашлем… И всякий раз, как бы извиняясь, прикладывал руку к губам. Добранский часто с беспокойством посматривал на него.
– Начинай! – попросил Тадек.
Добранский сунул руку под гимнастерку и вытащил толстую тетрадь.
– Если надоест, можете меня прервать.
Послышались возражения. Но Пех грубо сказал:
– Товарищ может положиться на меня.
– Спасибо. Действие отрывка, который я вам прочту, происходит во Франции. Он называется: “Французские буржуа”.
– Буржуи, – заметил Пех, – везде одинаковые. Хоть в Париже, хоть в Берлине, хоть в Варшаве. – И демонстративно зажал себе нос: – Во всех странах мира от них одинаково смердит!
– Замолчи, Пех, – по‐хорошему попросил его Тадек. – Ты у нас коммунист – ну и прекрасно, продолжай в том же духе, там будет видно! А пока что отстань от нас.
– Я начинаю, – сказал Добранский. И принялся читать.
Месье Карл входит в дом и тщательно вытирает ноги, уважительно думая о консьержке мадам Лэтю. “Маленькие знаки внимания приводят к большой дружбе…” С радушным видом он стучит в дверь швейцарской и заходит, здороваясь на чистейшем французском: “Добрый вечер, месье-дам”.
– Месье Карл! – восклицает мадам Лэтю. – Наконец‐то вы пришли… Переведите мне, пожалуйста, что говорят эти господа.
Месье Карл степенно надевает очки и поворачивается к двум молодым людям в плащах, которые с мрачным видом стоят в швейцарской. “Коллеги”, – узнает он. Со второго взгляда он понимает, что в иерархии гестапо оба посетителя стоят намного выше его.
– Meine Herren?[25]
Щелканье каблуков. Вежливый обмен гортанными, короткими фразами. “Французский бог, сделай так, чтобы все получилось! – думает мадам Лэтю. – Сделай так, чтобы все прошло благополучно!” Ее сердце странно ведет себя в груди – точь‐в-точь как два года назад, когда она получила первую весточку от мужа. “Я в плену. Думаю о тебе. Не падай духом”. Опять щелканье каблуков.
– Aber natürlich![26] – улыбается месье Карл.
Он с отеческим видом поворачивается к мадам Лэтю.
– Чистая формальность, сударыня! Эти господа полагают, что в нашем доме прячется вражеский парашютист.
Он снимает с гвоздя свой ключ.
– Ausgeschlossen![27] – сухо говорит он. – Я знаю обо всем, что происходит в этом доме. Aber natürlich… Это ваш долг.
Он отвечает на их приветствие и уходит. Немецкие власти поручили месье Карлу наблюдать за “спокойствием” в районе. Это ответственный пост. Его метода проста. Мягкость, такт, чувство меры. Знать обо всем, ни о чем не спрашивая. Выставлять себя другом, верным союзником. Он умышленно распространяет о себе фантастические слухи. Будто однажды он укрывал у себя молодого студента, распространявшего листовки. Будто в другой раз сурово наказал одного обнаглевшего немецкого офицера. Парижские буржуа наивны. Они понятия не имеют, что такое подпольная борьба. Завоевать их доверие – проще простого.
– Месье Карл!
Мадам Лэтю взбегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, несмотря на капризы своего сердца.
– Совсем забыла… Насчет протечки у вас в ванной… Я вызвала водопроводчика, он как раз пришел.
– Я вам бесконечно признателен! – говорит месье Карл, приподнимая шляпу.
Но мадам Лэтю уже бежит обратно в швейцарскую.
– Только бы все прошло благополучно…
Она натыкается на щуплого человечка, который робко извиняется.
– Я пришел попрощаться с вами, – бормочет месье Леви.
“Что ему от меня нужно? – пытается сообразить мадам Лэтю. – Ах да, он ведь съезжает. Вчера месье Карл приказал ему освободить помещение в двадцать четыре часа. Надо бы сказать ему что‐то приятное… Бедняжка! Но только не сейчас, не сейчас!” Она толкает дверь швейцарской и с улыбкой на губах выходит к двум угрюмым молодым людям. На лестнице месье Карл встречает Грийе. Грийе всегда крутится поблизости от месье Карла, размахивая своими боксерскими ручищами, словно верный пес, и месье Карл немало гордится его немой преданностью. Он часто дает ему на чай, угощает сигаретами. “Маленькие знаки внимания приводят к большой дружбе!” Грийе – человек на побегушках. Он помогает мадам Лэтю и выполняет небольшие поручения жильцов. Он смотрит на месье Карла добрыми глазами преданной собаки. Месье Карл дружески похлопывает его по плечу и поднимается по лестнице, насвистывая “Хорста Весселя”