— Теперь я полностью уверен. Мне нужны только кое-какие материалы и… боевая обстановка. И, конечно, помощь. Вот если бы вы разрешили Шарипову помогать мне, я был бы очень признателен.
Короче говоря, убедил он меня. Более того, он уговорил меня дать, как я теперь понимаю, мальчишескую клятву никогда и никому не рассказывать. И я, воспитанный на книжных похождениях романтических героев, дал эту клятву и оставался ей верен. Не могу простить себе этого. Если бы я не был так молод и так наивен и не сдержал бы ее, многое повернулось бы по-другому.
А в это время события начали развертываться так стремительно, что стало не до Лоскутова с его изобретением.
Где-то на подступах к Ковелю мы разгрузились — и сразу в бой. Ковель, Люблин, Майданек с его жуткими печами, в которых еще ощущался жар человеческого пепла, форсирование Вислы, бои за создание плацдарма…
Лоскутова — Ильметьев называл его не иначе как «студент» — я почти не видел в эти дни тяжелых боев. Мои гаубицы работали безотказно, кроме одной, которая была разбита прямым попаданием снаряда, и арттехник все равно помочь ей не смог бы ничем.
Наконец положение на нашем участке фронта стабилизировалось. Мы закрепились на довольно обширном плацдарме.
Мой НП находился на обращенном к противнику склоне, на танкоопасном направлении, так что любая танковая атака была бы видна как на ладони. Гаубицы моей батареи располагались в трех-четырех километрах сзади, а пушки нашего дивизиона заняли огневые позиции поблизости от НП — они были поставлены на прямую наводку.
Несколько дней противник приводил в порядок свои потрепанные части, и мы в спокойной обстановке оборудовали и маскировали блиндажи, траншеи и окопы.
Вот в один из таких спокойных дней и заявился снова младший техник-лейтенант Лоскутов. Он напомнил об обещании помочь ему. Я выделил артмастера Шарипова и двух солдат. Следуя указаниям Лоскутова, недалеко от НП они оборудовали землянку и нечто вроде огневой позиции странной, невиданной раньше формы. Ночью притащили из дивизионного тыла знаменитые чемоданы. После этого Лоскутов с Шариповым отправились на захваченный у немцев склад боеприпасов и целый день оставались там. Вернулись поздно вечером, принеся доверху нагруженный чем-то короб из-под патронов.
Шарнпов рассказал мне, что они наковыряли детонаторов из трофейных гильз и снарядов.
Надо было наконец выяснить у Лоскутова, что он задумал.
Когда я пришел к нему, он вместе с Шариповым что-то монтировал из «железок», находившихся в одном из чемоданов. Я увидел опиравшуюся на треногу длинную металлическую антенну с оптическим прицелом. Ее передний, длинный и острый, как игла, конец был направлен в сторону противника, а задний, короткий, был увесистым и массивным, многочисленные провода уходили в неглубокий колодец.
— Что же это такое? — удивленно спросил я.
— Это УНД, — с готовностью ответил Лоскутов и гордо пояснил: — Установка направленной детонации. Слишком сложно объяснять ее устройство. Но в двух словах принцип действия таков. Вы, конечно, знаете, чем вызывается взрыв пороха или другого взрывчатого вещества в гильзе или снаряде? Детонацией. То есть взрыв капсюля-детонатора вызывает возбуждение детонации вторичных взрывчатых веществ. Обычно капсюль-детонатор помещается в непосредственной близости от вторичного ВВ, как, например, в гильзе или снаряде. У меня же они разнесены на огромные расстояния: взрыв капсюля будет производиться здесь, в этой установке, а вторичные вещества будут взрываться там, куда направлена моя антенна, — в танках противника!
Я ошеломленно смотрел на него.
— Это так просто?
Он усмехнулся, довольный.
— Ну, просто это рассказывать, а сделать это непросто. Над этой идеей долго работал мой отец, и я использовал материалы его исследований. Но…
Но договорить мы не успели.
Снаружи, в траншее, послышался шум, искали меня. Я быстро выбежал и направился на НП, благо он находился в десяти шагах.
— Где ты бродишь? — набросился на меня капитан Ильметьев. — НП бросил, солдат распустил, документация не готова!
Все это было неправдой. Я был рядом с НП, разведчик дежурил у стереотрубы, связист — у телефонного аппарата, документация — в полном порядке. Но я молчал. Спорить с Ильметьевым или оправдываться было бесполезно.
Мое молчание обозлило его еще больше.
— Вот что, товарищ лейтенант, — сказал он, переходя на официальный тон. — Придется с вами говорить в другом месте.
«Куда уж в другом, — подумал я, — тут до немцев пятьсот метров». Но так уж получалось, что начальства или кого-то неизвестного там, в тылу, «в другом месте», мы зачастую боялись больше, чем врага перед фронтом.
— А тут, говорят, где-то рядом и «студент» окопался? — продолжал капитан. — Этого субчика вообще под трибунал давно пора.
Тут я заметил, что капитан покачнулся. От него пахло водкой.
Выдавать Лоскутова было нельзя. Чего доброго, Ильметьев явится к нему, переломает все созданное им и отправит его в тыл.
— Товарищ капитан, — как можно почтительнее сказал я, — он действительно заходил сюда, но пошел в соседний дивизион за смазкой для оптических осей панорам.
Оптическая ось — линия воображаемая, смазать ее, понятно, ничем нельзя, но подвыпивший капитан, довольный моей почтительностью, не заметил, а может, и не понял подвоха в моих словах, и, заявив: «Ну то-то же, может быть, за ум возьмется», — удалился восвояси.
Еще пара дней прошла спокойно. Однажды на наш НП пришел командир дивизиона. Прежде всего он прильнул к окулярам стереотрубы, пошарил по переднему краю немцев. Потом попросил схемы ориентиров и пристрелянных реперов, пригляделся к каждому и сказал:
— Ну что же, НП выбран по-деловому. — Это было одно из его любимых словечек, обозначавшее высокую степень похвалы. — Но вот с ориентирами… — Он сделал несколько замечаний, очень метких, с которыми нельзя было не согласиться не только в силу воинской дисциплины, но и по существу, и собрался уходить.
— Вопросы ко мне есть? — прощаясь, спросил Ефремов.
«Скажу, — вдруг подумал я. — Все скажу про Лоскутова, ведь замечательное дело парень задумал, помочь ему надо, поддержать, хотя бы охрану поставить», — но проклятая мальчишеская клятва удержала меня.
— Никак нет, — ответил я, — вопросов нет.
— Будьте здоровы, — сказал майор Ефремов, пожал мне руку и, сопровождаемый ординарцем, исчез в чреве траншеи.
Вскоре Лоскутов закончил монтаж установки и теперь мечтал о контратаке немецких танков — ему не терпелось опробовать устройство в действии.
Что касается меня и остальных, то встречи с танками, в отличие от Лоскутова, никто из нас не жаждал, хотя мы и были готовы к ней.
Но так или иначе этот день настал — нас попытались сбросить с плацдарма.
С утра немцы начали артподготовку и бомбежку наших позиций. К счастью, в район «пятачка», где мы находились, упало сравнительно немного мин и снарядов, остальные рвались либо впереди — у передовых траншей, либо сзади нас.
Вскоре показались немецкие танки.
Позабыв о Лоскутове, я наблюдал за полем боя, ожидая появления вражеской пехоты: в мою задачу входило, стреляя с закрытых позиций, отсечь ее от танков. Они были еще далеко, ведя на ходу неприцельный огонь в нашу сторону.
Наши пушки пока не отвечали.
С расположенного неподалеку ПП командира дивизиона прибежал Ильметьсв.
— Чего не стреляешь? — закричал он.
— Жду, пока пехота появится, — ответил я.
— Жди, жди — дождешься, когда по тебе проедут. — Он убежал к пушкам, стоявшим на прямой наводке.
Вскоре оттуда послышались выстрелы… А танки все приближались, и снаряды стрелявшей пушки не причиняли им вреда.
И вдруг… Безо всякой видимой причины первый, дальше других прорвавшийся танк на моих глазах взорвался. Огромное пламя, столб дыма, башня, отброшенная на десятки метров в сторону…
Остальные продолжали идти вперед, стреляя и наращивая скорость.
Взорвался второй танк.
За ним — третий.
Я понял, что это дело рук Лоскутова, и внутренне ликовал.
Однако танков было много, они шли и шли.
Когда взорвался четвертый, а за ним пятый, в рядах атакующих наступила растерянность. Танки неуверенно зарыскали по полю словно в поисках невидимой опасности. Они подставляли борта, и этим воспользовались наши пушкари-противотанкисты.
Показалась немецкая пехота, и я подал команду на открытие отсечного огня. А передовые танки уже приближались к нам.
Взорвался еще один.
И в это время на НП появился Ильметьев.
— Где здесь Лоскутов? — орал он, и хотя ему никто не показывал, подскочил к его окопу. — Ты что тут делаешь? Марш к пушке, там затвор заклинило!
— Я лучше артмастера пошлю, он все сделает, а я здесь…
— Ах, ты здесь! Трус! Расстреляю! — Ильметьев выхватил пистолет.
Лоскутов испуганно глянул на него и побежал к пушке. Через минуту она возобновила стрельбу.
Но было уже поздно. Танки ворвались на наши позиции.
Разрывом снаряда меня оглушило и отбросило на дно траншеи. Я успел увидеть, как Лоскутов прыгнул в свой окоп.
А через мгновение тяжелый танк заполз на него и стал утюжить… Раздался взрыв. Меня ударило в грудь, и я потерял сознание. Последнее, что я запомнил, — это был Ильметьез, бросающий противотанковую гранату в грозную машину, налезающую с другой стороны.
Очнулся я в госпитале, на другом берегу Вислы. Там я узнал, что плацдарм удалось отстоять.
Ранение оказалось тяжелым, и меня отправили еще дальше в тыл.
В часть я вернулся, когда снега уже покрыли плацдарм.
Наш полк перевели на другой участок — готовилось наступление, части сдвигались, уплотнялись, давали место новым. На плацдарме было тихо, мирно, по-домашнему поднимались дымки из многочисленных блиндажей и землянок в прифронтовом сосновом бору. Ничто не говорило о тяжелых боях, которые здесь были летом. И о том бое уже забыли, а его место разыскать не удалось. Прибыли новые люди, вместо Шарипова, погибшего в тот день, когда я был ранен, в батарее был новый артмастер, вместо Лоскутова в дивизионе — новый арттехник.