Его общественные взгляды давно, по мере того как он скупал земли и богател, настраивались соответственно. Складывалось настроение типично буржуазное, притом флорентийско-буржуазное, то есть отражающее классовые отношения города с большой промышленностью и большим крестьянским Hinterland'ом. Отношения были трудные и во многом путаные.
В среду крупной буржуазии Поджо был принят, конечно, главным образом за свои научные и общественные заслуги, как пятьдесят лет назад был принят его учитель Салутати. Но была все-таки разница. Салутати был включен в члены Lana, так сказать, honoris causa, без его об этом просьбы. Он стал почетным членом корпорации флорентийской крупной буржуазии, притом в такой момент, когда Lana находилась на вершине своего политического могущества. Поджо пожелал вступить в Lana сам, на правах рядового купца, который в лице одного из сыновей будет заниматься промышленным делом. Как ни был он богат и как ни обеднели члены Lana за двадцать лет медичейского господства, они все-таки смотрели на Поджо-купца как на выскочку. Старик это чувствовал. Классовая гармония была, бытовая не налаживалась. Получалась нескладица в самочувствии, ибо отношения к другим классам флорентийского общества у Поджо были совершенно те же, что у других членов Lana, пребывавших в этом цехе в течение многих поколений.
К дворянам — некоторые члены флорентийского патрициата еще не забыли тех времен, когда их предки были имперскими рыцарями и владели вооруженными отрядами и крепкими замками в окрестностях города — отношение Поджо определялось выводами его диалога "De nobilitate". Он их не любил как представитель трудовой профессии, как член "республики знаний", как выходец из низов, хотя понимал, что крутой режим Козимо делает их в классовом отношении безопасными.
С крестьянами Поджо-помещик не ладил в своих многочисленных имениях и не скрывал этого в своих писаниях. Одни крестьянские типы "Фацетий" показывают это с полной определенностью. Но Поджо высказывался и более прямо. Когда в 1425 году флорентийский отряд под начальством кондотьера Пиччинино был уничтожен в горных теснинах крестьянами Вальдиламоне под командою Гвидантанно Манфреди, синьора Фаэнцы, Поджо был очень обижен и писал: "Жалею, что нас побеждает враг глупейший (doleo nos superari ab hoste insulsissimo)". Ему трудно было любить крестьян.
И отношения к рабочим были соответствующие его новой классовой природе. Правда, Поджо не было на свете в момент самого острого столкновения буржуазии и пролетариата во Флоренции, при восстании чомпи (1378 г.). Правда, медичейская полиция в его время ручалась за то, что никаких вспышек, подобных той, больше не будет. Рабочие в эти годы были совершенно скованы полицейскими мерами. Поэтому у него нет к ним той острой ненависти, какая была у Салутати, и того настороженного и пропитанного классовыми страхами отвращения, каким дышат посвященные восстанию чомпи страницы "Истории Флоренции" Бруни. А все-таки, когда Поджо в собственной "Истории Флоренции", продолжившей Бруниеву, пришлось упомянуть о восстании чомпи, не называя его, он писал так: "В это время [5] редко бывало, чтобы не случалось во Флоренции раздоров в народе. Но четыре года[6] больше, чем другие, были временем, когда государство испытало большие потрясения вследствие смерти и изгнания многих граждан. Виновниками этого были то дворяне, то низшие классы (infima plеbe)[7], то ремесленники, то самое подлое в городе людское отродье (la piu vile generatione d'uomini dеlla terra). "Самое подлое отродье" — это чомпи, неквалифицированные рабочие флорентийской шерстяной промышленности. В то время, как писалась "История Флоренции", Поджо был членом Lana, и отношение к рабочим было отношением подлинного классового врага.
Поджо был типичным представителем крупной буржуазии, и то, что он был не купцом или банкиром, а интеллигентом, делало его мироощущение сложнее и богаче, но не делало его менее определенным. Его классовая природа сказалась и в "Фацетиях".
VII
"Фацетии"[8], взятые отдельно от других произведений Поджо, конечно, не дают представления о нем ни как о писателе, ни как о человеке. Но "Фацетии" — та его книга, которая способствовала известности его у потомства больше всего. Вернее, "Фацетии" — единственное сочинение Поджо, которое не забыто само и не дало забыть имя своего автора. Только специалисты знают, что Поджо написал "De nobilitate", "De varietate", "Historia tripertita", "Историю Флоренции". Всякий образованный человек знает, что Поджо написал "Фацетии", если даже не знает самих "Фацетии". Когда Поджо собирал свои "рассказики" и потом публиковал их, он был очень далек от мысли, что именно они принесут ему бессмертие. Совершенно так же Петрарка, уповая на "Африку" и на латинские рассуждения, не думал, что его неувядаемая слава будет связана с его итальянскими "Rime". "Фацетии", конечно, нельзя сравнивать со стихотворениями Петрарки. Но и "Фацетии" стали классической книгой. Они переведены на все языки — и неоднократно. Они продолжают переиздаваться, переводиться и комментироваться до сих пор.
Чем это объясняется? Тем, что в книге много непристойностей? Конечно нет. В мировой литературе есть десятки и сотни книг, по сравнению с которыми "Фацетии" — собрание невинных рассказов. А много ли раз переведен "Гермафродит" Антонио Бекаделли? Или "Алоизия Сигеа" Шорье? Или сочинения Форберга? Или "Raggionamenti" Аретино? Очень немного. Объясняется это просто. Перечисленные вещи имеют определенную эротическую цель. У Поджо она отсутствует, как отсутствует в "Декамероне", в новеллах Франко Саккетти или Мазуччо. "Гермафродит", написанный на потеху сиенским куртизанкам и, подобно новеллам Джентиле Сермини, ярко отражающий насыщенную чувственностью атмосферу Сиены, вышел в свет до "Фацетии", и Поджо высказал свое мнение о нем. Это мнение определяет его взгляд на "Фацетии". Поджо очень нравятся чудесные латинские стихи Бекаделли и искусство, с каким тот величайшим непристойностям умеет придавать красивую форму. Но все-таки советует ему бросить этот вид поэзии. И когда, дружески полемизируя с замечаниями Поджо, Бекаделли сослался на древних авторов и на современных проповедников, он имел в виду, очевидно, Бернардина Сиенского и его учеников-обсервантов. Поджо в ответ подчеркнул, что у древних непристойности имели всегда одну цель — возбуждение смеха, а не возбуждение похоти.
Эти слова могут быть поставлены эпиграфом к "Фацетиям". Даже в наши дни, когда вкусы и взгляды совершенно иные, чем были в XV веке, и когда понятия о смешном так сильно изменились, непристойности "Фацетии" кажутся гораздо более смешными, чем всякие так называемые "забавные ответы" и "остроумные замечания", которыми полна книга.
Но, конечно, и смех "Фацетии" не есть то главное, что заставляет людей XX века читать их так же охотно, как читали люди XV века. Смех "Фацетии" — не смех Рабле. "Фацетии" читаются потому, что эта пригоршня миниатюр дает такую живую, такую яркую, такую пеструю картину быта и нравов XV века, как ни одна другая книга. Картина, правда, мозаична. Она неполна. Подбор материала в ней очень случаен. Но в ней клокочет жизнь — здоровая, полнокровная, радостная. В ней, как в зеркале, отражается быт всех классов общества сверху донизу. И так чудесно фонарь Поджиевой сатиры расцвечивает то мягким, то резким светом лица, типы и положения, так весело мелькают в причудливом греховодном хороводе куртки, рясы и сутаны, перепутавшиеся с юбками всех цветов, так ярко человеческая глупость, похотливость и лицемерие предаются посмешищу, что эта книга, написанная четыреста лет назад, кажется написанной вчера. Написанной вчера казалась она и все те четыреста лет, которые она живет.
Как попали под перо Поджо его сюжеты? Он об этом рассказывает в "Заключении" к "Фацетиям". В курии, когда секретарям, апостолическим писцам и прочему служилому люду делать было нечего — при папе Мартине V это случалось частенько, — они собирались в одном из отдаленных уголков папского дворца, в комнате, окрещенной "Вральней", "il Bugiale", и рассказывали друг другу анекдоты. Занятие старое и вечно юное, которое обожает всякая холостая компания, хотя бы каждый из ее членов был семи пядей во лбу и имел в кармане по диплому на монтионовскую премию за добродетель. Папский двор представлял собою нетолченую трубу. Кто только там не бывал! Кто там не сплетничал, не приносил туда новостей, кто не старался поставлять свеженькие анекдоты, чтобы развлечь влиятельных папских служащих, духовных и светских! Француз нес услышанный в дороге пересказ старого фабльо, немец тащил свой грубоватый шванк. Недаром среди "Фацетий" мы находим немалое количество "рассказиков", сюжеты которых заимствованы из фабльо и шванков[9]. Это указывает не только на мигрирующие мотивы новеллистической литературы, но и на международный характер бесед на эти темы при папском дворе. "Вральня", словом, никогда не оставалась без материала для "вранья". Поджо кое-что запомнил, кое-что записал. К основному ядру, которое накопилось во "Вральне", потом понемногу прибавлялось еще, и так мало-помалу создалась книжка. Первое упоминание о ней в письмах Поджо относится к 1438 году, но еще в 1451 году он кое-что к ней прибавлял, а последняя датированная фацетия (Фац. 249) относится к марту 1453 года. Анекдоты из Bugiale и дальнейшие постепенно сложились в книгу "рассказиков" (confabulationes). Так родилось первое литературно обработанное собрание анекдотов. Литературный анекдот ведет свое начало от "Фацетий".
VIII
С этой веселой и беспритязательной книжкой связано несколько интересных вопросов. И первый из них — вопрос о связи "Фацетий" с эволюцией новеллистического сюжета в Италии.
Типичный буржуа, Поджо должен был особенно остро ощущать жизненность новеллистического сюжета как специфического городского жанра. Ведь начиная с конца XIII века новелла была неизменной развлекательницей итальянского горожанина. А еще раньше развлекал горожанина тот же новеллистический сюжет, но в устной передаче жонглера. Жонглер приходил на городскую площадь в пестром костюме, с обезьяной, с попугаем, с собакой, с гитарой, расталкивал толпу, влезал на пустую бочку, откашливался, сплевывал в сторону, прикрыв эту операцию рукою, как подобало человеку, знающему приличия, проводил пальцами по струнам и начинал рассказывать. Горожане слушали, то затаив дыхание, то хохоча во все горло, а потом щедро сыпали мелкие деньги в шляпу рассказчика, которую обносила по рядам ученая обезьяна, волоча по земле пестрые перья. В конце XIII века сюжеты были впервые записаны. Это был анонимный сборник "Novellino", или "Cento novelle antiche".