Я усмехнулся. Похоже, местные уже вовсю обсуждают мои методы.
После обеда пришёл Григорий. С порога присвистнул:
— Ну ты шустрый. Я думал, ты тут месяц разгребаться будешь.
— Есть стимул, — ответил я. — Свой угол, пусть и полусгнивший, — лучше любой чужого.
Он принёс пару досок, мешок соломы и пару глиняных мисок.
— Вот тебе начальное приданое, — сказал он. — С печью сам разберёшься, она живая, просто труба осела. А солома — чтоб не мёрзнуть.
— Благодарю. Только у меня к тебе встречный вопрос.
— Какой?
— Где бы достать иглу побольше и нитку крепкую? Надо одежду подлатать. Куртка вон, на шве разошлась, да и рубаха местами пошла.
Григорий почесал бороду:
— Спроси у Пелагеи, она вдова нашего старого портного. Шить не шьёт, но нитки у неё остались.
Вечером, уже при свете свечи, я сидел у печи и латал куртку. Сшивал старые швы капроновой нитью из аптечки, благо игла была медицинская. Каждая петля давалась с усилием — ткань грубая, да и пальцы стёрты после кузницы. Но всё же — работа шла.
За окном кто-то прокричал — кажется, звали корову. Деревня жила своей жизнью. Люди двигались, топали, тащили, спорили. И среди этого шума я чувствовал себя — странно — на своём месте.
Под утро, когда я уже лёг, в дверь постучали. Осторожно, как будто не хотели пугать.
— Кто там?
— Это я, Егор. Порезал голень. Глубоко. Ты, говорили, лечишь…
Я поднялся, взял сумку. Открыл.
Мужик — лет сорока, с обветренным лицом, на ноге тряпка, которая уже пропиталась кровью.
— Давай сюда, — сказал я. — На свет.
Порез оказался длинный, но не опасный — с внутренней стороны. Промыл, обработал, склеил края пластырем, зафиксировал бинтом.
— Больно?
— Было. Сейчас — терпимо.
— Повязку держи чистой. Завтра зайдёшь — проверю.
Он смотрел на меня с какой-то… благодарной тревогой.
— Спасибо. Я уж думал, опять к Пелагее идти — она солью засыпает…
— Соль — не выход. Надо аккуратно. Чтоб не загноилось.
Когда он ушёл, я опять сел у печи.
Вот теперь я и вправду здесь. В своей избе. В своей шкуре. И с делом.
Глава 5
Пробуждение в собственной избе ощущалось совсем иначе. Пусть кровать — просто лавка, подстилка — старый тулуп, а из угла дуло сквозняком, но всё равно — своё.
Я разжёг печь, подбросил сухих щепок, потом бросил горсть крупы в чугунок. Овёс с кипящей водой — не пир, но желудок сказал спасибо. К избе уже привычно тянуло запахами дыма, золы и сырого дерева.
Утро было тусклым, с редкими снежинками. Деревня просыпалась. По улице кто-то уже погнал скот, крики, лай собак, хлопанье дверей. Я вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух.
Жив. И, похоже, на месте.
Не успел толком разогреть воду, как в дверь снова застучали. На этот раз громко, с отчаянием.
— Эй! Лекарь! Выходи! У нас беда!
Открыл. На пороге стоял парень лет двадцати, разгоряченный, в поту. За ним был мужик постарше, держась за плечо.
— Упал, — пояснил тот, — с бревна. Плечо вон как встало… не как было.
Поднял взгляд — действительно. Рука неестественно оттопырена, плечо вывернуто вперёд и вниз. Вывих. Классика.
— Заходите, — сказал я. — Быстро.
Усадил пациента, снял полушубок. Мужик кряхтел сжав зубы. Я оглядел сустав, проверил — да, передний вывих. Классика. Главное — не тянуть. Иначе начнутся отёки, и будет хуже.
— Сейчас будет больно, — сказал я. — Но быстро.
Он кивнул, не глядя. Я дал ему старый ремень — кусок кожи, чтоб сжал зубами. Устроил его сидя, прижал плечо к себе, зафиксировал руку, дернул — аккуратно, но резко.
Щёлк. И тишина. Только его дыхание, тяжёлое, хриплое.
— Всё, — сказал я. — Вставай.
Он молчал, потом вдруг… расплакался. От облегчения.
— Не ломал? — спросил старший.
— Нет. Вывих. Сегодня — лёд, компресс. Неделю беречь.
Наложил повязку из бинта, благо в сумке оставался чистый. Повязка, по сути, — простая восьмёрка, чтобы держать руку к телу. Дал пару советов: не напрягать, спать на спине, не поднимать конечность.
— Откуда ты это умеешь? — спросил молодой парень, что пришел с пациентом, разглядывая меня с подозрением.
Я улыбнулся.
— Я фельдшер. Это вроде как знахарь, только… учёный. Где я был, мы много людей лечили. В деревнях, посёлках, и по лесам ходили.
Он кивнул, но видно было — не всё понял. Запомнил, скорее всего, только "лечил".
— Спасибо, — сказал мужик, вытирая лицо. — А то я думал, всё, конец руке.
— Жить будешь, — сказал я, похлопав его по здоровому плечу. — Только в драки не лезь ближайший месяц.
Они ушли. А я сел, налил себе кружку горячей воды с остатками трав и впервые за долгое время ощутил… гордость. Это не была сложная операция. Но здесь, в этом веке, — это чудо. Не прибег к огню, не сыпал соль в рану, не крутил суставы наугад. Просто… знал, что делаю.
Днём я начал организовывать аптеку. Пока — прямо у себя в избе. Перебрал сумку, пересчитал остатки: бинты, салфетки, спирт — почти на донышке, шприцы — два. Анальгин, пара таблеток лоратадина. Пара капельниц — хлористый натрий. Всё — как золото.
Начал выписывать в тетрадь — всё, что есть. Всё, что потратил. И всё, что можно приготовить.
Травы. Отвары. Дезинфекция. Жгуты. Повязки. Настойки.
Записал: нужны прямые палки — под шины. Надо найти. Также — сделать носилки. Верёвки, палки, мешковина.
Сложил вещи в отдельный угол. Приготовил пару кусков чистой ткани — выварил, высушил. Сделал мешочки для хранения сухих трав. Понял — нужна сушка. Место над печкой — пойдёт.
Вечером пришёл староста. Осмотрел избу, сел на лавку, достал кусок сала, положил мне:
— За дело.
— Спасибо.
— Люди говорят, ты руку вправил. Без костоправа, без трав, без ломов. Говорят — как по волшебству.
— Никакого волшебства. Только знание. Где жил — таких случаев было много. Главное — вовремя.
Он кивнул.
— Лечи. Но аккуратно. Ты ведь чужак. Кто-то радуется, а кто-то — шепчется.
— Я понимаю. Но я не ведьмак. Я просто умею лечить.
Староста посмотрел мне в глаза. И тихо сказал:
— Надеюсь, что так.
Поздним вечером я лежал у печи, глядя на потрескавшийся потолок.
Вот она, деревня. Суровая. Простая. Но честная.
Люди пока держатся настороже. Но нужда сильнее суеверий. Если я продолжу — докажу, кто я.
Не волхв. Не чернокнижник. Просто… фельдшер.
Глава 6
Утро прошло спокойно — редкость по местным меркам. Я как раз закончил наводить порядок в сумке и вешать сушёные травы над печкой, как в дверь постучали.
На пороге стояла женщина с бледным лицом. За подол держался мальчик лет семи.
— Лекарь, у него жар… С самого утра горячий, не ест, лежит…
Я сразу жестом подозвал их внутрь.
— Садись, парень. Как тебя звать?
— С… Савка, — прохрипел он.
— Сейчас посмотрим, Савка.
Я достал из сумки электронный градусник — старый, но рабочий. Вставил под мышку, ждал. Женщина смотрела с тревогой.
— Тридцать девять и три, — сказал я. — Высокий, но не критичный. Поможем.
Лекарства я не стал доставать. Местные могли не понять, а жар — не всегда враг. Главное — сбить и не дать подняться выше.
Я усадил Савку, смочил тряпку в прохладной воде, начал обтирать. Воду менял несколько раз. Снял рубаху — тело дышало. Через час он уже сидел ровнее, глаза стали яснее.
— Есть хочешь? — спросил я.
Он кивнул.
— Значит, дело пошло на лад.
Женщина дрожащим голосом поблагодарила:
— Ты… как знал всё. Без трав, без молитв — и легче.
Я лишь кивнул.
— Наблюдай. Если ночью снова поднимется — зови.
Вечером в дверь опять постучали. Та же женщина. В руках — узелок.
— Спасибо вам, лекарь. Он ест уже, играет даже. Вот, возьмите. Сами пекли.
Развязал — внутри были пирожки. С капустой. Теплые ещё. Запах такой, что я чуть слюну не пустил.
— Спасибо, от души, — сказал я.
Она поклонилась и ушла. Я сел за стол, ел и думал — вот она, народная благодарность. Не медаль, не почёт — пирог, поданный с добром.
Ночью не спалось. Я перебирал в голове десятки эпизодов из прежней жизни. Грязь, инфекции, антисанитария. Сколько жизней уносила не сама болезнь, а гной, немытые руки, загноившиеся раны…
Мыло. Надо мыло.
Я знал базовый рецепт: зола + жир = щёлок, потом кипячение, фильтрация, отстаивание. Ничего сложного, но надо найти подходящий жир.
Завтра — пойду к мяснику. Или к Марфе — она знает, где чего добыть.
Запись в тетрадь:
День шестой. Савка — жар. Температура 39.5. Без лекарств сбил — помог. Благодарность — пироги. Вечером — мысли о мыле. Начинаю думать об общей гигиене. Мыло — ключ к профилактике.
Глава 7
Утро началось мирно. Даже слишком. Никто не стучал в дверь с воплями "доктор, спасай!", никто не поджигал печь так, что дым валил в избу. Даже мыши, кажется, решили не устраивать ночные пробежки.
Я встал, развёл огонь, поставил вариться золу с жиром — начал эксперимент по изготовлению мыла. Пока кипело, принялся записывать:
Без гигиены нам крышка. Мыло — приоритет.
Зола кипела в кастрюле. Пахло… ну, не жасмином. Добавил немного сала — Марфа отдала кусок. Жир начал растворяться. Белёсая пена поднялась, всё шипело.
Я фильтровал через тряпки, остужал, ждал. К обеду у меня был тёмно-серый кусок, мылкий на ощупь, немного едкий, но — мыло.
Вышел на улицу, обмыл руки. Щипало. Но работало.
Прошёлся по деревне, понюхал местных. Воняли. Сильно. Особенно мужики, особенно летом. Поговорил с парой соседей — мол, надо бы мыться.
— Мыться? Дак вода холодная же! — отмахнулся один.
— А что это за глина такая, мыло говоришь? — спросил другой.
Я лишь кивал. Знал: агитация будет делом долгим.
К вечеру поговорил со старостой. Тот поворчал, но разрешил устроить короткий сход. Селяне собрались у колодца. Я вышел с куском мыла в руке.