— Вот. Это мыло. Оно очищает кожу. Смывает грязь. Убивает болезни.
Толпа гудела. Один спросил:
— Это что, от лихоманки помогает?
— Нет. Но не даёт лихоманке появиться.
— Такого не бывало, — пробормотала бабка. — Чтоб грязь убивала.
— В моих краях бывало. Я фельдшер. Лекарь. Мы это проходили. И не раз.
Кто-то кивнул. Кто-то фыркнул. Но двое — забрали кусочки на пробу.
У Марфы вечером сидели на крыльце. Она выслушала, усмехнулась:
— Ты б ещё зубы чистить велел. Вот потеха была бы.
— И это скоро. — Я хрустнул коркой пирога.
— А если серьёзно — продолжай своё дело. Поначалу смеяться будут. Потом — благодарить.
Я кивнул. Она была права. Марфа, к слову, выглядела особенно хорошо. Улыбалась мягко, глаза блестели. Под сорочкой угадывались округлости. Красавица — женщина. И рядом с ней было тепло.
Запись в тетрадь:
День седьмой. Мыло сварено. Первая агитация. Двое — согласились. Остальные — посмеялись. Марфа — поддержала. Продолжать. Гигиена = выживание.
Глава 8
Когда ты в прошлом, а из медикаментов у тебя остались только мазь из подорожника и настой зверобоя, волей-неволей начинаешь задумываться о тяжёлой артиллерии. Антисептики. Настойки. Всё, что может убить заразу, остановить гниение и продлить чью-то жизнь. А значит — нужен спирт.
Проблема одна: его здесь практически нет. Совсем. Даже намёка.
Местные пьют брагу. Такая жидкость годится разве что для полировки дверей или отмывания щепок от ожогов. Медицинской пользы — ноль, а запах — как у вёдра с кислыми яблоками.
Так и началось: долгие вечера с чертежами в голове, мысленные расчёты, какие сосуды лучше — глиняные или медные, где найти змеевик, как сделать охладитель. За основу взял самовар — старый, медный, с вмятинами, но ещё живой. Григорий выделил его без вопросов, сказав только:
— Если взорвёшь — то пусть это будет далеко от моей избы.
Змеевик я сделал из трубки, что торчала у попа из старой люльки для свечей. Сказал, что «на дело богоугодное». Поверил. Глиняный кувшин стал охладителем, обмотанный тряпками и политый холодной водой из колодца. Всё, как бабушка когда-то рассказывала.
Первую брагу поставил на пшёнке с мёдом. За два дня в избе стало вонять, как в сарае с квашеной капустой. Но она забродила — значит, процесс пошёл. Грею на печке, пар валит, внутри булькает, капли собираются, стекают по трубке. Первый кап — вонюч, едкий. Я его вылил. Второй — уже похоже. Третий — чуть подержал на языке.
Господи.
Ядреней я ничего не пробовал. Щиплет язык, нос, уши, мозг. Но пахнет… спиртом. Нормальным, чистым, как в медпункте. Я отставил кружку, сел и долго смотрел на самогонный аппарат, как на золотоносную жилу.
— Ну, парень, теперь у нас есть оружие.
На следующее утро начал делать настойки. Первая — зверобой. Вторая — полынь. Потом календула. На спирту всё быстро тянет, цвет меняется, запах крепнет. Банки выставил в тёмный угол, подписал по-простому: «жжёт — значит работает».
Вечером зашла Марфа. Без слов, как всегда. Сидит, мнёт подол.
— Ты теперь и зельевар, и пивовар?
— Я теперь аптекарь. Со стажем. С запахом.
Поставил кружку, плеснул немного только что выгнанного. Она принюхалась.
— Тьфу, смердит.
— Это пока. А если капнуть зверобой?
Капнул. Запах стал мягче. Марфа отхлебнула — морщилась, но глотнула.
— Так… терпко, — сказала. — Но согревает. И… в голове чище стало.
Мы сидели на лавке у печи, кружка ходила по кругу. Она рассказывала, как в юности хотела уйти в монастырь, да передумала — братья на хозяйстве остались. А я рассказал, как работал на Севере, в мороз, и пациенты к тебе ползут, потому что ты — последняя надежда.
— Ты, выходит, снова последняя надежда, — сказала Марфа. — Только теперь — тут.
Я ничего не ответил. Только плеснул ей ещё чуть-чуть. Потом себе.
Мы говорили долго. Про травы, про то, как сохранить мыло зимой, как бы сделать так, чтоб больных меньше было. Я понял, что мы похожи: и она, и я — лечим, чем можем. Только я — спиртом, а она — словом.
Когда она ушла, в избе остался запах. Не самогона. Не трав. А жизни.
На следующий день я решил испытать спирт в действии. Не на себе, конечно — нашёл старую гвоздодёрку, обработал, поцарапал доску, смочил марлю и вытер. Запах был крепкий, но чистый. Без примесей. На дереве не осталось ни плесени, ни следов. Тогда — на рану.
Повод не заставил себя ждать: под вечер прибежал десятилетний сын кузнеца, Кирюха, с ссадиной на локте — упал с забора. Кровь, пыль, слёзы.
— Будет жечь, — сказал я. — Но недолго.
Смочил бинт, приложил. Он зашипел, как кот на собаку, но выдержал.
— Щиплет, как злая бабка, — сказал. — Значит, работает?
— Именно, — кивнул я.
Вечером снова зашла Марфа. Уже без кружки — просто с мешочком трав.
— Вот, сушёная календула. Говорят, раны тянет.
Я кивнул, положил на полку.
— А как ты раньше раны чистила?
— Да золой. Или корой дубовой. Ещё крапиву поджигала, пеплом присыпала.
— Помогало?
— Не всегда. Но лучше, чем грязной тряпкой.
Мы опять сели у печи. Я налил ей каплю спиртовой настойки с календулой в горячую воду.
— Полоскать. На всякий случай.
— А ты умный, — сказала она. — Только всё как по книжке.
— А плохо?
— Нет, — усмехнулась. — Просто у нас тут книжки — это люди. Старики.
После ужина зашёл подросток — Ваня, сын плотника. Робкий, но с мозгами.
— Мать говорит, ты учишь. Можно?
Я не понял сначала.
— Ну… как бинт резать. Как травы сушить. Я запоминаю быстро, честно.
Так появился мой первый ученик. Я дал ему тряпки, показал, как мыть руки, как обрабатывать нож. Показал, как делаю отвары. Он молчал, но записывал на бересте палочкой. Ушёл, сказав:
— Я не боюсь крови. Если надо будет — помогу.
А может, и вправду пора растить кого-то, кто потом останется тут. Я не вечный. Я даже не «отсюда». Но если хоть один местный будет лечить грамотно — уже не зря.
Ночью я долго не спал. В голове крутились мысли — о маленькой аптеке в старом амбаре, о полках с сушёными травами, о учениках, а может — и целой школе. Смелая мечта. Но теперь у меня был спирт, знания и люди, которые начали верить.
Я взял тетрадь. Дописал:
«День 32.
Спирт испытан. Работает.
Первая дезинфекция у детей.
Марфа — подключена. Делится травами.
Ученик — Ваня.
Аптека: идея жива.
Самогон — по капле, но в дело».
Через два дня в деревне началось странное.
Сначала заболел пастушонок Лёнька — сопли, красные глаза, чихает как пушка. Потом ещё двое детей, а потом и староста пожаловался, что «горло будто терновым кустом проскоблили». Село гудело, как улей.
Я сразу понял — вирусная зараза. Простуда, скорее всего, но цепляется быстро.
Поставил в своей избе котёл с отваром зверобоя и мать-и-мачехи, добавил немного полыни и липового цвета. Поставил лавку у входа, повесил тряпицу с надписью (для тех, кто читать умеет — то есть для Марфы и ещё пары бабок): «Пить по кружке. Дышать паром. Без разговоров».
Марфа пришла первой. Посидела у котла, укуталась платком, потом сказала:
— Это ты как в бане, только не голый.
— Я на это лишь улыбнулся.
Потом пришли и другие. Я измерял температуру на ощупь, слушал дыхание, поил, выдавал настойки. Самогон пошёл в ход как основа для растирок: добавил туда зверобой, дал старосте. Он попробовал — и за два часа уже сидел в седле, хоть и чихал на ходу.
К вечеру поток пошёл на убыль. Кто посильнее — выздоровел, кто послабее — лежал, но спокойно. Смертей не было. Паники — тоже. Впервые люди начали приходить ко мне не с опаской, а как в обычный лечебный дом.
А я стоял у котла, бросал щепотки трав и думал: да, это не больница. И не поликлиника. Но уже что-то вроде санчасти с печкой. Своей.
В тетрадь записал:
«День 35.
Заражение массовое, лёгкое.
Простуда. Симптомы: горло, чих, лихорадка.
Реакция: отвар, пар, растирки.
Настойка — помогает.
Никто не умер.
Первый случай “мини-эпидемии” пережит.
Аптекарь справился».
На третий день после вспышки простуды в избу зашёл человек, которого я раньше не видел. Высокий, в добротной одежде, но не боярин. Лицо выбрито, говорит внятно.
— Ты — лекарь?
— А ты кто?
— Зовут Игнат. Из Мартыново. Слыхал про тебя. Говорят, травы варишь, людей на ноги ставишь. И… самогон гонишь.
Я напрягся.
— Спирт. Для настоек.
Он кивнул. Посмотрел на полки, на банки с растворами.
— У меня отец. Старик. Раны у него. После медведя. Гниёт. Не заживает. Боярский доктор был — только плечами пожал. Я привёз его сюда. На телеге. У крыльца.
Я вышел — и правда, на повозке под тряпками лежал сухонький старик с повязками на боку. Слабый, но живой. Дышит. Глаза открыл — мутные, но осмысленные.
— Ты его привёз сюда? Один?
— Один, — кивнул Игнат. — Лучше уж тут, чем снова ждать чуда у наших знахарей. Ты — последняя надежда.
Я почувствовал, как где-то внутри всё сжалось. Ответственность, страх… и решимость.
— Вноси. Печь разожгу, воду согрею. Но знай — будет больно. Очень больно.
Игнат достал мешочек.
— Здесь — мёд, сало и медяк. Больше — потом. Помоги.
Я взял мешочек. Не из-за платы. Из-за того, как он смотрел. Не как на знахаря. Как на шанс.
Когда он ушёл греть печь и помогать, я посмотрел на банку со спиртом. Осталось чуть-чуть. Нужно будет гнать снова. А пока — действовать.
В тетрадь записал:
«День 36.
Приходец — Игнат, из Мартыново.
Раненый — гнойная рана, доставлен в деревню.
Лечение — на месте.
Спирт почти кончился.
Настойки — на исходе.
Слух пошёл. Надо быть готовым.
Я — аптекарь. Теперь — принимающий».
Глава 9
Проснулся рано, как всегда. За окном — туман. Воздух пах не дымом, а сырым мхом и землёй. Еще лето, но осень ползет как старуха — медленно, но верно. Дышится легче, но спина по утрам ломит сильнее.