Во дворе уже суетились куры, где-то стучал топор. Из соседнего двора вышел мужик с вёдрами, кивнул мне — и тут же остановился.
— Ты чего… бледный как полотно. Ночью не спал?
Я усмехнулся.
— Работал. Бывает.
Он кивнул, но посмотрел как-то пристально.
Слухи здесь разлетаются быстрее воробьёв.
Когда я зашёл обратно в избу, Марфа спала. Глубоко. Дыхание ровное. Лоб — прохладный. Я осторожно поправил одеяло, проверил повязку — кровь не проступила. Отёк — умеренный. Шов держится. Всё идёт, как надо.
Я сел у окна с кружкой тёплой воды, глядя, как по деревне начинают расходиться люди. Кто с лукошками, кто с вилами, кто просто, как баба Дуня, ходит от дома к дому «на слухи».
И я знал — сегодня слух дойдёт до каждого.
О том, что ночью, в избе на краю села, резали живого человека.
Что ведьмак, лекарь, пришлый — перерезал живот женщине, и она… выжила.
Они будут шептаться. Кто-то — с уважением. Кто-то — с ужасом. Но все будут говорить.
И это уже не остановить.
Я допил воду и записал в тетрадь:
«День 41.
Марфа — стабильна.
Шов — сухой.
Температура — норма.
Впервые — операция в “поле”.
Живы оба.
Слух пошёл. Готовиться к буре».
Не прошло и часа, как в дверь тихо, но уверенно постучали.
Я отложил тетрадь, выглянул — на пороге стоял староста. В своём домотканом кафтане, с запылённым посохом, как будто только с поля. Но выражение лица у него было совсем не будничным.
— Доброе утро, Дмитрий.
— И тебе, Илья. Заходи.
Он помолчал, словно взвешивая.
— Нет. На улицу выйди. Поговорим.
Я накинул тулуп и вышел. Мы прошли чуть в сторону, за угол избы, туда, где ветер не продувал насквозь.
— Говорят… — начал он и сразу замолчал. Потом посмотрел мне прямо в глаза. — Говорят, ты ночью Марфу резал.
— Говорят правильно, — спокойно ответил я. — Аппендицит. Если бы не резал — умерла бы.
Он кивнул. Не быстро. Не осуждая. А как человек, который уже взвешивает решение.
— Народ… волнуется. Не каждый день в деревне кого по-живому режут. А уж бабу — и подавно.
— Понимаю.
— Но при этом никто не умер. Это… — он замялся, — это пугает больше всего. Что ты это сделал — и сработало.
Я молчал. Ждал.
Он скосил глаза на дверь моей избы.
— Ты чего — святой? Или… из иной земли?
— Ни то, ни другое. Просто знаю, как лечить. И делаю, что могу.
Он тяжело вздохнул, потом вдруг стукнул посохом по снегу.
— Вот что, Дмитрий. Слухи уже по всей округе. Завтра приедет боярский человек. Проверить, правда ли всё. А до этого — чтоб ты без глупостей. В селе ты нужен. Но порядок — важнее страха.
Я кивнул.
— Я не бегаю. Не колдую. И не прячусь. Всё, что я делаю — это чтобы люди не умирали.
Староста посмотрел пристально. Потом снова вздохнул — и уже мягче:
— И вот за это… спасибо тебе. Но ты всё равно держись. С народом у нас просто: сперва молятся, потом боятся, потом жгут.
Он развернулся и ушёл, не попрощавшись.
А я остался стоять у стены. Снег трещал под ногами.
А внутри — тревожно шевелилось: гроза на горизонте. И у меня нет ни громоотвода, ни щита.
Я вернулся в избу, стряхнув снег с плеч. Воздух внутри был тёплым, как парное молоко. Огонь в печи потрескивал лениво, в углу шипел чайник, а под одеялом у дальней стены сидел тот самый старик — отец Игната. Уже без бинтов, с перевязанным боком, бодрый, даже слегка раздражённый.
— Ты где шлялся, лекарь? Я тут закипел уже от безделья. Печь топить не умею, баба не ворчит, даже куры молчат — скукота!
Я усмехнулся.
— Значит, здоров. Пора на окончательную выписку.
— Пора-то пора, — буркнул он. — Да Игната с телегой поди ещё ждать.
— Подожди у Григория. Сын твой там сейчас, кузнецу помогает. Уж больно ты ему надоел.
— Вот зараза… — пробормотал старик, но уже улыбался. — Ладно, спасибо тебе. За всё.
Он встал, оделся, и я выдал ему с собой мешочек с мазью, сменную повязку и строгий взгляд:
— Если рана опять потечёт — сразу ко мне. Или пошлю за тобой.
Он только махнул рукой и, пошатываясь, вышел.
Женщина с абсцессом, которую я лечил, уже стояла у двери. В руках — тёплая вязанка трав, на плечах — новый платок.
— Я… тоже уйду, — сказала она. — Вы мне расскажите что да как делать, а дома родные стены да семья помогут до конца оправиться. Уж сама до дома дойду. Спасибо тебе, мил человек. Не верили мы… а ты — вот какой….
— Согласен, — кивнул я. — Но повязки меняй каждый день. И никаких тяжестей.
Она поклонилась, как перед иконой, и тоже ушла.
Я закрыл дверь, остался один.
Почти один.
Марфа лежала у печки, глаза открыты, спокойные. Слабая, но в сознании.
— Очистка избы? — спросила она хрипло.
— Санитарная, — ответил я. — Осталась только ты. И я.
Она улыбнулась уголками губ.
И впервые за всё время я понял — в доме стало тихо не от одиночества, а от мира.
Ваня вечером зашёл ненадолго. Принёс чистые тряпки, подмёл пол, поставил сушиться очередной пучок багульника.
— У тебя… лицо другое, — сказал он вдруг. — Будто небо увидел.
— Или пережил бурю, — вздохнул я. — Всё хорошо, Ваня. И ты — молодец. Завтра отдохни. День будет нелёгкий.
Он не стал спорить. Только оставил у порога небольшую тряпичную куклу, ту самую, на которой тренировался перевязки делать. Молча. И ушёл.
Я снова остался один.
Вернее — с Марфой. Она дремала спокойно, подоткнув одеяло под бок, где недавно было вскрытое нутро. Веки подрагивали, но дыхание было ровным. Тепло от неё, от печи, от всей этой глиняной коробки согревало так, как не грела никакая больница, никакой город.
Я сел у стены, закрыл глаза.
Где-то в другом времени сейчас вечерняя смена, стерильный свет, звон капельниц, недовольные хирурги, суета коридоров.
А тут — тишина. Огонь. Живая женщина, которой я спас жизнь не благодаря технологиям, а потому что просто не мог не сделать этого.
Я чувствовал усталость костей. Тупую, земную, настоящую. Но и удовлетворение — глухое, почти животное. Я не просто выжил. Я справился. Сложнее, чем с болью. Сложнее, чем со страхом. Я справился с невозможным. Здесь. Сейчас.
И, быть может, я наконец… не чужой.
«День 41.
Изба — тиха.
Пациенты — выписаны.
Осталась Марфа.
Шов — чистый.
Жизнь — продолжается.
Я — жив.
Здесь. И это — мой дом.»
Глава 12
Вчера я оперировал женщину в избе, на кухонном столе. Сегодня я варю ей отвар из ромашки и календулы, проверяю пульс и уже не дрожу руками. Мир, кажется, перестал трещать по швам — на какое-то мгновение.
За сорок два дня в этом мире у меня появился дом. Не просто изба с печкой — а место, куда приходят не чтобы умирать, а чтобы жить.
У меня есть пациентка, которой я спас жизнь. Есть мальчишка, что ходит за мной с глазами, полными смысла. Есть уважение, осторожное, но настоящее.
И есть… слух. Он разносит моё имя по округе, будто я не фельдшер, а нечто между чудотворцем и ведьмаком.
Снаружи — зима подбирается ближе. А внутри — аптечка почти пуста. Осталось немного бинтов, спирта с десяток капель, трамадол ушёл. И всё это — без возможности пополнить запасы. Магазина за углом нет. И не будет.
Зато у меня есть:
Ваня — ученик и помощник, быстро учится;
Небольшой запас мыла и трав;
Несколько банок самогонного спирта — основа для настоек;
Признание деревни — пока робкое, но устойчивое.
И главное — я жив. А это, пожалуй, главный итог.
Я проснулся рано — раньше солнца, раньше петуха. Как будто внутренний будильник включился на тревожную волну. Печь ещё тлела. В углу — всё тот же ровный, но осторожный вдох.
Марфа.
Подошёл к ней. Осторожно сел рядом, откинул одеяло. Она уже открыла глаза.
— Доброе утро, — сказала тихо.
— Доброе, — кивнул я. — Проверим, как ты у нас там внутри.
Она кивнула едва заметно. Было видно — устала, но уже не такая тусклая, как вчера. Глаза живые. Щёки розовеют. Пульс уверенный. Температура нормальная.
Осторожно приподнял одеяло, расправил бинты. Повязка сухая. Шов держится. Отёк — спал. Я обработал края настойкой календулы, сменил повязку, не забыв заговорщически прошептать:
— Красоты не прибавлю, но жить будешь.
— Ты про шов или про себя? — хмыкнула она.
Я усмехнулся.
— Про нас обоих.
Она снова закрыла глаза, но уже не от слабости, а с облегчением.
Она выкарабкивается. Всё получилось.
Я ещё немного посидел у печки, проверил банку со спиртом — плотно закупорена, не испарился. Сушёные травы на полке — убраны как положено. Всё как надо. А потом…
Стук в дверь. Не спешный. Весомый.
Я сразу понял — не деревенский.
Открыл. На пороге стояли трое: один — в холщёвой одежде потемней, с широким поясом, при сабле; другой — писарь, с дощечкой и оловянной печатью на шнуре; и третий — молодой, в меховой шапке, при перстне на руке и тонкой, но властной манере держаться.
— Здесь живёт доктор? — спросил он негромко, но так, что спина сама выпрямилась.
— Живёт, — ответил я. — И вы по делу, полагаю?
— Я — боярский сын Матвей. Отец мой слыхал, ты тут людей к жизни возвращаешь. И вот я здесь. Поглядеть.
Он оглядел избу, заглянул внутрь.
— И поговорить. У меня вопросы.
Я молча отступил в сторону, приглашая.
Он вошёл, сбросив с плеч дорожную накидку. Уверенный, молодой.
Но в глазах — не злость. Интерес. Осторожный. Умный.
Начинается…
Боярский сын Матвей прошёл в избу, осмотрелся внимательно, но без брезгливости. Не как человек, привыкший к мягким перинам, а как тот, кто не впервой бывает в крестьянском быту. Он окинул взглядом лавки, полки с банками, пучки трав, котёл над печкой. Марфу заметил краем глаза, но не подал виду.
— Ты лечишь? — спросил, не тратя слов на любезности.
— Да. Чем могу, кого могу.