ыл одним из первых в Италии страстных автомобилистов и через несколько лет стал главным устроителем автогонок.
Самой знаменитой гонкой стала Тарга, которой Винченцо дал имя своей семьи. Она проходила по неровным горным дорогам Сицилии и пользовалась репутацией самой трудной гонки в мире: хотя в ней и участвовали лучшие пилоты, только небольшому количеству соперников удавалось прийти к финишу.
К этой убийственной гонке Флорио приурочил одноименный Кубок, проходивший севернее, где дороги были прямее и болиды могли показать свои возможности быстрой езды. В Кубке участвовали самые скоростные автомобили, когда-либо созданные конструкторами. Когда же было объявлено, что очередная гонка 1908 года состоится в Эмилии, Фредо отметил эту дату в календаре ручкой с фиолетовыми чернилами, которой пользовался, заполняя документы у себя в мастерской.
– Заводи машину, шофер! – воскликнул он, протягивая сыну тяжелую ручку со штыковым соединением, которой заводили мотор.
Дино взял ручку с благоговением юного монаха, потом обошел автомобиль сзади и вставил ее в паз. Здесь нужны были сила и точность: двигатель мог не завестись и вытолкнуть ручку назад вместе с языком пламени. Дино, затаив дыхание, с силой провернул ручку. Магия, сулившая вечный двигатель, сработала с первого раза, и он, гордый своей удачей, уселся на сиденье слева[7] от Фредо.
Водитель надел большие очки, борясь с нетерпением стартовать и муками совести.
Накануне вечером Джиза надулась на него, потому что в тот же день был день рождения Адели, единственной кузины, с которой она ладила. И она во что бы то ни стало требовала, чтобы один из мальчиков ее сопровождал в Марано. И теперь Фредо чувствовал себя виноватым, что оставил Энцо у нее в заложниках.
– Поехали, папа, – торопил его Дино, которому не терпелось присоединиться к каравану водителей, устремившихся на гонку. – Мотор уже остывает!
Отец посмотрел на часы и, увидев, что до сбора на Пьяцца Гранде осталось всего десять минут, положил часы в карман и скомандовал:
– От винта!
Он отпустил сцепление, и «Де Дион» послушно двинулся к воротам. В этот момент во двор выскочил Энцо, обиженно крича на бегу:
– Подождите меня! Я тоже хочу посмотреть на Кубок Флорио!
Он танцевал вокруг автомобиля, словно шаман, в своих коротких шортиках и курточке.
– Почему Дино можно, а мне нельзя?
– Исчезни! – цыкнул на него старший брат. – Мы и так уже опаздываем!
– Твой брат слишком много на себя берет, – сказал Фредо, которого грызла совесть, и убавил обороты двигателя до минимума.
– Немедленно вернись домой, разбойник! – крикнула из окна Джиза, чтобы призвать беглеца к порядку.
Она была еще в ночной рубашке и, расчесывая волосы, напомнила:
– Через час за нами придет экипаж и мы поедем к тете!
– Ну что вам стоит взять меня с собой? – умолял Энцо, не обращая внимания на мать.
– Ты что, хилятик, не видишь, что тут только два места? – спросил старший, расставив руки и заняв все место на сиденье рядом с отцом.
– Мы же можем подвинуться, как всегда, – настаивал Энцо, и в голосе у него появились умоляющие нотки:
– Там же будет сам Феликс Надзаро на новом шестицилиндровом «Фиате»!
– Вечером я тебе все расскажу, во всех подробностях! – пообещал Дино, делая отцу знак трогаться с места, но Фредо растрогался.
Надзаро, «Летающий Туринец», в прошлом году одержал одну за другой три блистательные победы: «Тарга Флорио», немецкий «Кайзер приз» и Гран-при Франции. Эти гонки считались важнейшими в сезоне, и «Спортивная газета» объявила его «самым быстрым гонщиком мира». Энцо с того дня хранил у себя фотографию пилота, вырезанную из газеты, повесив ее на стенку, как портрет святого.
– Отдай себе отчет, любимая, что нынешняя гонка – явление неповторимое, – обратился Фредо к жене. – Впервые гонка такого масштаба пройдет в нашем районе.
– Тебя послушать, так все события неповторимы! – запротестовала Джиза. – Теперь автомобилисты стали твоей новой семьей!
– Ну пожалуйста, – вздохнул Фредо, указывая на Энцо, словно тот был брошенным сиротой, и произнес с патетикой в голосе:
– Он ведь так хотел посмотреть на Надзаро, бедный ребенок. Ну что тебе стоит сделать его счастливым?
В этом вопросе Дино уловил смену программы, которая ему не понравилась. Энцо, напротив, увидел луч надежды. Пока родители выясняли отношения, он завладел подножкой с пассажирской стороны и решительно двинулся на штурм места рядом с водителем.
– Подвинь свою задницу! – потребовал он. – Я тоже поеду!
– Пошел вон, мелюзга! – крикнул старший, борясь за место. – Твое дело – грызть бисквиты за столом у тетушки Адели!
Но Энцо уже всем весом повис на поручнях.
– Они уже не в первый раз вот так ругаются, – крикнула из окошка мать. – Теперь ты понимаешь, почему я хотела девочку?
– Перестань, любовь моя, – стал успокаивать ее Фредо. – В их возрасте это естественно.
– Слышал? Ты должен был родиться девчонкой! – прошипел Дино в лицо младшему брату и принялся молотить кулаками по его рукам, чтобы он отцепился от поручней. – Вернись домой и заплети себе косички!
– Сам плети себе косички! Ишь, приклеился! – огрызнулся Энцо и вцепился в куртку брата.
– Отпусти! – взвизгнул Дино. – Ты порвешь мне новую куртку, Косоглазый!
Это в репертуаре Дино было самое страшное оскорбление, потому что напоминало о физическом изъяне Энцо: правое веко у него постоянно чуть нависало над слегка косящим глазом. И в школе, когда ссорился с кем-нибудь насмерть и слышал эти слова, Энцо терял рассудок.
– Хватит! Я тебе больше не брат! – крикнул он, когда они оба, разгорячившись, стояли грудь в грудь. А когда вдруг почувствовал, как острые когти старшего брата впились ему в кожу между колен и по краю шортиков, тут же, не колеблясь, укусил его за щеку.
– На помощь! – завопил Дино. – Он меня истерзал!
Для него заклеить укушенную щеку было таким же поражением, как и обнаружить брата, сидящего рядом.
– Нет, ты видел это, Фредо? – протестовала из окна Джиза. – Он укусил Диди, а ты ничего не сказал?
– Ну хватит, шайка кривобоких! Иначе в Болонью я поеду один! – рявкнул Фредо, ледяным взглядом заставив драчунов замолчать. – Неужели нужно так много, чтобы вы утихомирились, не устраивая театрального представления?
Братья наконец успокоились, и он поспешил послать супруге воздушный поцелуй:
– До вечера, любовь моя. Передай большой привет Адели.
– Ну вот, теперь ты увозишь у меня обоих, неудачник несчастный! – вздыхала Джиза, пока муж трогался с места. – Обещай, по крайней мере, что будешь ездить спокойно.
И, не слушая никаких его уверений, закинула щетку для волос за подоконник.
– И учти, если с детьми что-нибудь случится, у меня будет прекрасный повод тебя придушить!
Эксцентричное племя моденских автомобилистов собиралось на брусчатке Пьяцца Гранде, между белоснежной абсидой Дуомо и флагами, развевающимися на фасаде муниципалитета.
Первыми удивленными зрителями этого сбора были мужчины в широкополых фетровых шляпах, с бородами библейского фасона, с разноцветными платками, завязанными на шеях, и в начищенных до зеркального блеска сапогах. Они с самого раннего утра стояли в кружок вокруг Preda Ringadora, тысячелетнего камня, стоявшего в тени Гирландины.
Это были брокеры биржи домашних животных, приехавшие со всей провинции, независимые представители разных торговых компаний, которые председательствовали на торгах. Здесь продавались и быки на убой, и молочные коровы, а брокеры занимались обсуждением прав на владение стадами, пасшимися на просторах Апеннин, и роскошными быками, которых почитали как священные создания в час зимних жертвоприношений, «precaria».
Брокеры считали эту мощеную площадку между башней и памятником поэту Тассони своей священной территорией, на которой вершились их дела, и до сих пор ни разу никто даже не пытался их оттуда подвинуть.
И по мере того как с виа Эмилиа выезжали один за другим «Фиаты», «Чейрано», «Бриксии» и «Дарраки», клаксонами призывая всех дать дорогу, всеобщее глухое недовольство сменилось открытой враждебностью и в адрес автолюбителей посыпались грубые слова. А наиболее авторитетные скотоводы, защищая свою территорию, потрясали в воздухе длинными шестами с железными наконечниками.
Только вмешательство городской гвардии помогло установить временную границу и отделить лидеров традиций от водителей, гордых тем, что принадлежат к новому веку.
Они кружком собрались возле своих машин, как на военный совет: крупные землевладельцы, торговцы и известные профессионалы, знатоки своего дела.
Вот массивный профиль, щетка усов и добродушная улыбка Фермо Корни, одного из самых блестящих промышленников города. Он сделал себе состояние на продаже фосфатов, чудодейственных химических удобрений, позволяющих удвоить рентабельность сельскохозяйственных угодий. Прошло года два – и он открыл в Сакке суперсовременное производство ключей и замков, которое обеспечивало всю Италию и приносило миллионные прибыли. Рядом с Корни – острый, точеный, как у борзой собаки, профиль с погасшей трубкой в зубах. Это адвокат Орацио Натан, надежный юрист Фермо Корни, последний наследник герцогских ювелиров и член правления Народного Банка.
В двух шагах от них – Рицци, владелец чугунолитейного завода, разговаривает с Джусти, производителем бальзамического уксуса, у которого целая коллекция золотых медалей с выставок половины Европы.
Любопытные указывают пальцами на острую бородку и умопомрачительные усы Пио Донати, руководителя городских социалистов, готового к старту со своим толстым товарищем по партии Конфучо Базалья. Рядом с ними хозяева колбасных фабрик и производители пармезана, фабриканты майолики, приехавшие из Сассуоло, и предприниматели из Виньолы, сделавшие себе состояния на торговле черешней и вишней, а за ними – поставщики ивовой стружки, весьма затребованного в половине Европы сырья для производства шляп.