– Хорошо. Как там Анфиса? – перевожу тему, не глядя ему в глаза. Мне так за себя стыдно… Кажется, Родион ворвался в мою жизнь и увидел всем мои проблемы разом. Все самое грязное и мерзкое, что я скрывала…
– Все в порядке. Мы с ней… пытаемся подружиться. Пока она меня побаивается, но с няней нашла общий язык.
– А что будет, когда меня посадят? – все-таки поднимаю взгляд.
– Я сделаю все, чтобы этого не случилось.
Родион.
Не помню, чтобы чужая жизнь так меня занимала… Я был уверен, что давно разучился пускать кого-то в сердце. Чувствовать, сострадать, да и страдать тоже… Черт. На на кой она мне сдалась? Чужая женщина с миллионом проблем? Вдова моего отца, с кем я так и не успел помириться перед его смертью. Вспоминаю ее стыдливый взгляд, дрожащие пальцы, круги под глазами от усталости и слез и… Сердце сжимается в болезненный камень, а пальцы в кулаки… Адвокат ничего не смог сделать. Этот… Емельянов твердил без умолку: «Не положено, не положено… Мера пресечения – содержание под стражей». Я и деньги ему предлагал, причем немалые, только все было без толку…
– Расстроились, Родион Максимович? – вздыхает Караваев, сидя на пассажирском сидении. Дорога из СИЗО кажется бесконечной…
– Вы же говорили, что поможете, Егор Львович, – сжимаю руль так крепко, что белеют костяшки. – На каком основании ее держат в тюрьме? Она же не рецидивистка в конце-то концов! Неужели, нельзя посадить Полину под домашний арест или…
– Пока нельзя, Родион Максимович. Но я работаю над этим, – покряхтывает Караваев. – Многое не сходится в деле… Странно это все как-то… Здоровый мужик под два метра ростом и умер от… Хм… От удара хрустальной вазой.
– А что показало вскрытие? – сворачиваю к офису Караваева, стремясь поскорее его высадить. Олька уже оборвала мне телефон… Еще неделю назад в моем доме не было детей, а теперь целых двое!
– Дело вел другой следователь. Вернее, он и не собирался его вести… Кому охота портить статистику висяком? Смерть Артеменко признали несчастным случаем. Мол… Упал человек и умер. И упал он не в кабинете, где его ударила Полина, а у себя в подсобке. Артеменко был начальником производственного участка, они с мужиками выпивали, а потом он пошел в кабинет к шефу, – Караваев вымученно утирает лоб. – И ничего этот Емельянов не желает слушать про Петра! Заладил про признание Полины и все тут! Еще и жена Артеменко… Она с первого дня не верила, что ее муж умер естественной смертью.
– То есть тело обнаружили в подсобке? Может, он туда сам и дошел?
– Нет. Полина и этом призналась… Они с Жуковым дотащили тело в подсобку и инсценировали несчастный случай. Сложно там все, Родион Максимович… Но я попробую добиться эксгумации тела. Не верю я, что здорового мужика можно убить вазой! Вы нашу Полину видели?
Видел ли я? Кажется, глаза закрываю и только ее и вижу… Длинные, почти черные волосы, закрывающие плечи, большие карие глаза в опушке черных ресниц, пухлые розовые губы. У нее родинка над губой справа, а на носу россыпь мелких веснушек… Черт. Идиот влюбленный, вот кто я… Хотя нет… Глупости эти все… Никакая не любовь, а обыкновенное влечение. Я же высказал ей, чего хочу. Она ответила отказом, так что все честно…
«Простите меня, Полина Романовна. Этого больше не повториться…».
На мгновение мне показалось, что в ее взгляд закралось сожаление. Оно плескалось там совсем недолго, секунду или миллисекунду, а потом сменилось уже знакомой мне стыдливостью… Как же вытравить ее из Полины? Вину, стыд, самобичевание, затравленность? Внутри поднимается буря из гнева и желания убивать… Петюня нарушил договор и пошел в полицию. Слил мать своего ребенка и добился снисхождения следователя по гребной статье 316. Но от моего суда ему не уйти…
– Егор Львович, выясните, где живет эта мразь… Надо бы к нему наведаться.
– Вы имеете в виду Жукова – отца ребенка Полины?
– Его самого. И надо добиться эксгумации тела и повторного вскрытия. Вы правы – что-то там случилось не то… Странная смерть. Зачем он явился в кабинет к начальнику? Они разве были близки? Что ему понадобилось? Почему пришел в конце рабочего дня, когда никого на работе не было?
– Вопросов много, Родион Максимович. Я все сделаю… Не волнуйтесь. По закону и без спешки. Здесь она не нужна… Потерпит Полина Романовна. Она девушка хорошая, недаром папа ваш ей доверился. Немного совсем надо потерпеть…
– Я на вас рассчитываю, – отвечаю голосом, каким говорят люди, платящие большие деньги.
Олька звонит мне еще раз, прежде, чем я добираюсь до дома. В прихожей меня встречает няня Галина Серафимовна. А к ее ногам липнет пухленькая кроха. Как же она похожа на Полину – те же темные волосы, родинка над губой и большие глазки-пуговки.
– Анфиса, привет, – присаживаюсь на корточки и тяну к ней руки. – Мама тебе привет передала.
Девчушка шмыгает носом и пускает пузыри, а потом неожиданно делает два неуверенных шага в мою сторону и… валится в мои объятия.
– Ой, Родион Максимович, девочка привыкла к вам, – надломленно произносит няня. – Хорошая такая малышка, послушная, кушает хорошо. А ее мама скоро к нам приедет?
– Скоро, я на это очень надеюсь, – поглаживая Анфису по голове, отвечаю я.
– Папуль, ну наконец-то! – из комнаты выходит Олюшка. Деловито поправляет длинные пряди и вынимает из ушей наушники. – Я хотела, чтобы ты посмотрел, как я научила Фиску говорить. Но ты слишком долго ехал… Она устала и расплакалась. А сейчас вообще гулять пойдет.
– А что она говорила? – снимаю куртку и стаскиваю обувь.
– Мама, папа, Оля, – улыбается Олька. – Идем, я покормлю тебя. Тетя Галя сварила такой суп вкусный.
– Идем, – вздыхаю, вспоминая, как похудела Поля… Надо добиться разрешения приносить ей нормальную еду каждый день, а не раз в месяц…
Полина.
Так я и думала, что тюрьма меня добьет… Лоб пылает, к нему липнут мокрые спутанные пряди, а тело сотрясает мелкая дрожь. Холодно… И так одиноко… Натягиваю на плечи тонкое казённое одеяло и сворачиваюсь в позу эмбриона – так теплее…
– Знатно тебя потряхивает, – замечает сокамерница Зинаида, в простонародье Зинка. – Может, конвоира вызвать? Тебя в больничку надо. Там хотя бы еда похожа на еду, а не помои.
– Давайте… Зовите, – скрипуче бормочу я. Не хватает еще умереть и оставить Анфиску сиротой.
Зинка встает и в мгновение ока оказывается возле двери. Взмахивает руками и что есть силы барабанит по толстому металлическому полотну.
– Вертухай, к нам давай! Седьмая камера! Болезная у нас, забирайте в больничку.
– Тише ты, Ващенко!
Дверь с шумом распахивается. Конвоир входит в камеру и оглядывает заключенных цепким взглядом. Женщины втягивают головы в плечи и замолкают. В замершем воздухе слышится каждый шорох и неосторожный вздох.
– Кто заболел?
– Я. Заключенная Атаманова.
– Лицом к стене, руки за спину.
Неуклюже сползаю с койки и выполняю приказ. Конвоир ведет меня по длинному сырому коридору в медицинский кабинет. Снимает наручники и вручает в «заботливые» руки врача.
– Что вас беспокоит, Атаманова? – тоном, не терпящим возражения, произносит врач. Моет руки в раковине и небрежно вытирает их полотенцем.
– Температура высокая, озноб, кашель.
– Раздевайтесь и ложитесь на кушетку.
– Вы только моему адвокату сообщите, – слабым голосом произношу я, протягивая конвоиру заветный листочек.
В голове до сих пор звучат строгие слова доктора: «Посмотри, до чего ты себя довела? Не ешь, не спишь… Ты здесь сдохнуть хочешь? Это пока у тебя… цветочки в виде запущенного бронхита и утомления от недоедания».
А как здесь можно что-то есть? Нет, я совсем не прихотливая, но эти помои сложно назвать едой.
– Идемте в палату, Атаманова. Соберите нижнее белье и средства личной гигиены.
Странно, что меня ведут по коридору без наручников… Забыл он про них, что ли?
На дрожащих от слабости негнущихся ногах я бреду к своей койке. Бросаю необходимые предметы в пакет и оборачиваюсь, ожидая дальнейших указаний конвоира.
– Сообщите моему…
– Уже распорядился, – рявкает он недовольно.
Может, ко мне в больницу приедет Родион? Отчего-то воспоминания о мужчине вызывают трепет… Во рту пересыхает от волнения и предвкушения встречи, а потом томление сменяется стыдом – таким обжигающим и горьким, что хочется поморщиться… Кто я такая, чтобы он меня навещал? Родион и так многое для меня сделал, тогда почему мне хочется еще большего? Дура… И самонадеянная идиотка. Перевожу взгляд на свои заросшие без маникюра руки, возвращаясь в реальность. Я помню, как выглядит его жена – ослепительной красоты женщина со светлыми длинными волосами. А я… Убийца и мошенница. Вот кто я…
До больницы меня сопровождают два конвоира. Едва переставляю ногами, следуя за ними в палату. Вполуха слушаю инструкции о правилах поведения в больнице и бессильно валюсь на койку. Чувствую, как кто-то обнажает мою ягодицу и делает укол, а потом проваливаюсь в долгий болезненный сон… Мне снится доченька и… Родион. Мама, Максим Игоревич, Петя… Просыпаюсь от собственного бреда и холодного липкого пота. Щурюсь, не сразу понимая, где нахожусь…
– Проснулась? – слуха касается знакомый голос. Родион… Все-таки пришел…
– Я… Ты пришел, – не спрашиваю, а утверждаю. – Прости, я в таком виде. Я… Хочу помыться.
– А есть хочешь? – не обращая внимания на мой внешний вид, спрашивает он. Холёный, красивый, пахучий… Мечта женщин, а пришел ко мне – грязной заключенной…
– Хочу.
– Врач на тебя жаловался, Полина… Романовна. Не ешь ничего, вот и заболела. Давай-ка, поднимайся и за стол. Вернее, за тумбочку.
Смаргиваю остатки сна и оглядываю палату – я лежу одна, а ко мне пришел Родион…
– Как тебе удалось?
– Ты о чем? – раскладывая еду по тарелкам, недоумевает он.
– Ты платишь им, да? Адвокату ладно, там без вариантов, а им всем? Врачам, конвоирам? Они так легко тебя пустили и…
– Успокойся, Полина. Во-первых, в камере установлены камеры наблюдения. Если я попытаюсь тебе что-то передать, это сразу заметят. Я просто могу убеждать людей. Они не отказывают мне.