Место для крепости не выбирают; его определяет природа. Холм, на котором построена крепость, господствует над большой естественной котловиной, тянущейся от Атлантического океана до Средиземного моря. Откуда бы ни пришел завоеватель — из Испании, из Франции, из Италии или Тулузы, — он не мог без опаски оставить у себя за спиной эту непобедимую крепость. И поэтому все — вестготы, франкские короли, арабы, виконты-феодалы, крестоносцы Симона де Монфора[59], короли Франции — по очереди либо укрепляли ее, либо пытались ею завладеть.
Для этого использовались все тонкости военного искусства. Чтобы захватить цитадель, требовалось взять штурмом два ряда стен, а потом замок, последний оплот обороны. Система огня защитников крепости, воссозданная хранителем Пьером Амбри, была поистине устрашающей. Через бойницы лучники осыпали откосы градом стрел. Благодаря выдвинутым вперед башням, барбаканам, укрепленным воротам, «мертвых зон», в которых можно было укрыться от огня, не осталось. Галереи с навесными бойницами позволяли уничтожить тех, кто чудом сумел преодолеть пространство, обстреливаемое метательными снарядами.
И, тем не менее, с помощью камнеметов, таранов, поджогов, подкопов, а позже — с помощью пушек нападавшим иногда удавалось пробить брешь в обороне. Тогда, чтобы справиться с врагом, в ход пускались бесконечные хитрости.
Защитники замка, словно нарочно, позволяли врагу найти слабые места в обороне. И враг, попав в эту ловушку, действительно проникал в замок, но там он оказывался у подножья лестницы-тупика, которая никуда не вела, простреливалась со всех сторон, и на которую лились потоки кипящей смолы. Вечные военные уловки, старые как мир, и при этом всегда удачные.
Всегда? Нет, ведь крепость Каркассон не единожды бывала захвачена неприятелем. Конечно, это случалось еще до того, как Людовик Святой и Филипп Храбрый[60] обнесли ее двойными стенами. В 1355 году Черный принц[61] довольствовался тем, что поджег нижний город, но не отважился атаковать замок. Следующие три века стали для Каркассона периодом счастья и покоя. После присоединения Русильона к Франции он перестал быть своеобразным «предмостным укреплением». Крепость превратилась в почетный гарнизон. На эспланаде построили дома. В замке разместились казармы.
Глядя с вершины этого некогда неприступного утеса на красивые башни с вертикальными прорезями, из которых больше не вылетят смертоносные стрелы, я думаю о том, что произошло дальше: противостояние метательных снарядов и доспехов; пушки, разрушающие любые стены; броня, которую вначале не может пробить ни одна пушка, но которая вскоре тоже становится уязвимой; самолеты, пролетающие над самыми высокими крепостями, словно насмехаясь над ними; противовоздушная артиллерия и радары, следящие за самолетами и наводящие снаряды. Мы ушли далеко от зубчатых башен, но принципы войны не изменились. По-прежнему все дело в том, чтобы, как говорил Наполеон, оказаться сильнее всех в выбранном месте.
А завтра? Уже сегодня в мире существуют только две крепости, одна на востоке, другая на западе. Их тараны и бомбарды — это пусковые площадки. Их часовые — это невидимые лучи, проходящие через Северный полюс. И в той и в другой, как некогда в Каркассоне, копают подземелья, чтобы прятать в них гражданское население и запасы продовольствия. Запасов соленой свинины в Каркассоне хватило бы на шесть месяцев. В наши дни осада шесть месяцев не продлится. Мы можем надеяться на то, что наши «города-крепости», одинаковые по силе, нейтрализуют друг друга, и войны миров не будет.
Вот о чем я размышляю в то время, как два ветра долины Оды, серс[62] и влажный ветер со Средиземного моря, сталкиваются, порождая страшные завихрения над дозорным путем, а дети катаются на роликах по тысячелетним плитам вокруг старых колодцев.
Периге[63]
Эта провинция вызывает у меня искреннюю и глубокую симпатию. Она далеко не самая богатая во Франции; промышленность здесь не так развита, как во Фландрии или в Лотарингии. Ее виноградники уступают славой виноградникам Жиронды, пейзажи куда скромнее пейзажей Оверни. Но, как мне кажется, в ней отражена самая сущность нашей страны. Эти долины, обсаженные тополями, окаймленные скалами и холмами, на которых высятся прекрасные замки; эти древние деревушки со старыми укрепленными церквями, с крышами из римской черепицы; эти маленькие городки, где еще можно увидеть особняки эпохи Возрождения, — здесь во всем чувствуется чисто французское изящество. Даже сама красота осталась какой-то по-деревенски сочной.
В наших широтах люди впервые стали селиться именно в этой местности. В долине более бурной, чем Дордонь, реки Везер, в которой вода кажется черной, скалы испещрены бесчисленными дырами: некогда они служили входами в жилища. Отвесные склоны защищали первые человеческие семьи, обитавшие в них, от диких зверей. Поныне там находят тысячи орудий труда, охотничьи и боевые стрелы и даже примитивные светильники, при свете которых эти люди с удивительным мастерством расписывали стены пещер фигурами животных — без сомнения, с целью колдовства.
В сегодняшних обитателях Перигора[64] сохранились проницательность и мудрость Монтеня[65] и Брантома[66], некогда бывших сеньорами здешних краев. Местные жители не стремятся разбогатеть; впрочем, это им вряд ли удалось бы, ведь возделывать землю в Перигоре очень трудно. Здесь не встретишь бескрайних плодородных равнин, как в Босе или в Нормандии. Промышленных предприятий мало. Однако, несмотря на отсутствие роскоши, люди здесь живут хорошо. Они не завидуют тому, чего не могут получить. Они довольствуются радостями стола и ума. Кухня этой провинции пользуется заслуженной славой. Это страна трюфелей, придающих особенный, восхитительный вкус и цыпленку, и омлету.
На самой скромной ферме Перигора вам предложат изысканную гусиную печенку, на сером, чуть розоватом фоне которой так отчетливо выделяются черные пятнышки трюфелей; пироги с вишнями или мирабелью; паштет из свинины или гусятины и окорок. Все это запивают вином из Монбазильяка, не менее ароматным, чем «Шато Икем»[67]. За столом обязательно ведут беседу.
Перигорцы известны как великие и блестящие рассказчики. В этих местах часто происходят драматические события, ведь здешние нравы остались не менее дикими, чем окружающие скалы. Люди часто изъясняются на чистейшем французском, используя простое прошедшее время, как это делал Андре Жид. Местный язык (ибо это именно язык, а не наречие) приберегают для посвященных. Это позволяет им шутить на темы, понятные лишь немногим, и лучше понимать друг друга. Тому, кто не понимает перигорского языка и не говорит на нем, в Дордони очень трудно преуспеть на политическом поприще.
Поскольку земля не может прокормить всех своих детей, а эти дети очень умны, младшие отпрыски перигорских семей во все времена отправлялись покорять Париж или Версаль. При старом режиме самыми известными людьми во Франции становились выходцы из Перигора. Ла Форс, Лозен, Ноай, Айен, Бирон, Монфор, Тюренн, Салиньяк-Фенелон, Жюмильяк, Бонневаль, Люберсак[68] — вот лишь немногие из тех, чьи семейные усадьбы находились в Перигоре. В разные века в Отфоре жили трубадур Бертран де Борн, Мари де Отфор, любившая (платонически) Людовика XIII, и граф де Дамас, который до самой смерти ждал возвращения короля Генриха V. В Эксиде до сих пор можно увидеть остатки родового гнезда Талейрана-Перигора[69] — две высокие башни, вздымающиеся в небо над прелестным маленьким городком, которому я в своих романах дал имя «Шардей».
Ибо мы живем над Эксидеем в доме, носящем название Эссендьера́. Странное слово, его происхождение объясняли по-разному, причем все объяснения были не очень правдоподобными. Прапрадед моей жены, Антуан Пуке, нотариус из Сент-Орс, сын Леонара Пуке, нотариуса из Ангуасс (какое прекрасное название для романа — «Нотариус из Ангуасс»!), купил этот старый замок, вернее, небольшую дворянскую усадьбу в местном стиле, считавшуюся национальным достоянием. Этот самый Пуке женился на Жанне де Борегар, девушке из дворянской семьи, связанной узами родства с бывшими владельцами усадьбы. Что-то во всем этом наводит меня на мысль о драме, похожей на сюжет «Заложника» Клоделя[70], но точными сведениями я не располагаю. Позже дед моей жены построил, на том же поросшем лесом холме, большой дом в стиле 80-х годов девятнадцатого века, не особенно красивый, но довольно удобный.
Эксидей расположен в самом сердце белого Перигора; дело в том, что Перигоров по меньшей мере три: наш, чьи пейзажи напоминают лимузенские; черный Перигор, славящийся дубовыми рощами, где растут трюфели, под городом Сарла, и Перигор в районе Бержерака, совсем рядом с Жирондой, где виноградники отливают медью. Я люблю все три Перигора, и каждое лето, когда друзья приезжают погостить на несколько дней в Эссендьера, с удовольствием совершаю вместе с ними семейное паломничество к этим местам. У нас, как у настоящих туристических агентств, есть свои традиционные маршруты, и мы никогда не устанем наслаждаться восторгом очередных гостей при виде древних красот.
Наши любимые уголки? Прежде всего, Брантом и замок Бурдей. Брантом, город, построенный вокруг аббатства, вытянулся по берегам самой очаровательной из всех наших рек — заросшей Дронны, чьи воды перебирают и переплетают длинные податливые пряди водорослей. В Бурдей есть два замка: один, очень старый, представляет собой средневековый донжон; второй, дворец в стиле Возрождения, был построен Жакетом де Монброном, сенешалем Перигора, для приема Екатерины Медичи, которая объезжала Францию и соизволила включить Бурдей в список своих остановок. Построить дворец ради одной ночи — вот поистине перигорское гостеприимство! Самое замечательное, что королева, изменив маршрут, так никогда и не воссела на трон в золоченом зале, не возлегла на ложе в алькове, украшенном резным деревом. Печальная история, полная грустных уроков. Сколько замков возводим мы в сердце своем ради той (или того), кто не придет никогда!