Мы еще не дошли до места, как вдруг я увидел, что навстречу нам, как гостеприимный хозяин, вышел здоровенный субъект в зеленоватом плаще и банальнейшей серой шляпе, державшийся с притворной небрежностью. Он шел ко мне, насмешливо улыбаясь и протянув руку для приветствия. Я не слишком удивился. К явлению такого рода я был более или менее готов. Этот гражданин, играющий роль хозяина, вышедшего навстречу гостю, был не кто иной, как инспектор Фабр, один из подручных комиссара Флоримона Фару, начальника Центрального отдела криминальной полиции.
— Кого я вижу! — насмешливо воскликнул он. — Сам товарищ Бюрма! Братский привет товарищу Бюрма!
Глава 2 Мертвец
Усмехаясь, я тоже протянул ему руку, и мы обменялись рукопожатием.
— Как хорошо, что я не служу в полиции. А то пришлось бы доложить по начальству. Что за лексикон! Вы вступили в коммунистическую ячейку?
Он ответил мне тем же:
— Это надо бы спросить у вас.
— Но ведь я не коммунист.
— Зато вы были анархистом. Может быть, и до сих пор им остаетесь. А для меня это одно и то же.
— Давненько я не бросал бомб, — вздохнул я.
— Вот чертов анархист! — засмеялся инспектор.
Казалось, происходящее его очень забавляло.
— Черт вас побери, мистер Маккарти, — сказал я. — Вы о Жорже Клемансо слыхали?
— По прозвищу Тигр?
— Да, о Тигре. Или, если угодно, о первом сыщике Франции, как он сам себя нарек. Чтобы вы оставили меня в покое, напомню, что этот Тигр однажды сказал или написал (цитирую по памяти): «Всякий, кто не был анархистом в шестнадцать лет, дурак».
— Правда? Тигр это сказал?
— Да, старик. А вы и не знали?
— Да нет…
Он вздохнул.
— Да. Тигр — это Тигр!
И машинально бросил взгляд в сторону Зоологического сада. Потом посмотрел на меня.
— Ваша цитата кажется мне неполной. Ведь он вроде бы добавил: «Дурак и тот, кто остается анархистом в сорок» — или что-то в этом роде.
Я улыбнулся:
— Ну и что? У Клемансо есть высказывания на все случаи жизни. Многие мне не годятся.
Он тоже улыбнулся:
— Но вы-то не дурак!
Я пожал плечами:
— Это еще вопрос. Вы обращаетесь со мной так, как будто хотите доказать обратное.
Тут медсестра слегка покашляла, чтобы напомнить о себе. Инспектор тоже решил прочистить горло. Этот парень — ходячее эхо. Я ухмыляюсь — он ухмыляется, я улыбаюсь — он улыбается, я вздыхаю — он вздыхает; кашлянула бабенка — и он туда же. А что будет, если я вздумаю влезть на дерево?
— Кха-кха. Благодарю вас, мадам. Вы свободны.
Она слегка нам кивнула и смоталась.
— Ну вот, — пробурчал полицейский, глядя ей вслед, — из-за вас она подумала, что мы оба спятили.
— Из-за вас тоже, — возразил я. — Сознайтесь, мы друг друга стоим. Ба! Какое нам до этого дело? Она привыкла. Раньше в этом заведении только таких и держали. Свихнувшихся. Если нам когда-нибудь придется предстать перед судом присяжных, она сможет засвидетельствовать, что мы невменяемы. А это может пригодиться. Ну, пошутили, и будет. Поговорим серьезно. Что случилось?
— После Клемансо решили процитировать маршала Фоша?
— Поздравляю. Вы весьма начитанны.
— Да будет, — оборвал он. — Хватит дурачиться. Вы ведь пришли из-за Авеля Бенуа?
— Да, и если я верно понял, то вы, пожалуй, ожидали, что я здесь появлюсь?
— Более или менее. Пойдемте со мной.
Он взял меня под руку и увлек за собой к небольшому кирпичному строению.
— Ну, кто первый выложит все, что знает? — спросил я. — Судя по вашему игривому тону, дело, кажется, непростое, но не слишком серьезное, исключая, конечно, того, кого оно касается лично, — умершего.
— Ни то и ни другое, — ответил инспектор Фабр. — По крайней мере пока. Только не говорите никому, ладно? А то получается, что тип вроде меня с легким сердцем транжирит на пустяки деньги налогоплательщиков. Я просто развлекаюсь — ведь один раз это можно? Любой квартальный полицейский с успехом провел бы расследование, которым я сейчас занимаюсь, только вот… Боже мой, что такое стряслось с убийцами, что за лентяи! Если и дальше так пойдет, полицию ждет безработица. Приходится искать себе занятие. Чтобы оправдать свое жалованье, цепляешься за что попало, за любое происшествие, вплоть до обычного нападения. Ведь тут-то речь идет об обычном ночном нападении. Правда, жертву укокошили, но убийство самое банальное. И то, что вы знали убитого, не должно усложнить дело. Это показалось скорее забавным комиссару Фару и мне.
— И вам захотелось заняться этим нападением поближе. И организовать при покойничке нечто вроде ловушки, ведь так?
— Ну, старик, это все рутина. Хотите верьте, хотите нет, я здесь случайно. И даже рад нашей встрече. Так редко удается посмеяться.
— Есть еще кое-что посмешнее, — сказал я. — Не знаю я этого Авеля Бенуа.
— Тогда почему вы им заинтересовались?
— Потому что он мне написал, чтобы я его повидал. Но я его не знаю.
— Он-то вас знал!
— Возможно.
— Точно. Если бы не так, он бы вам не написал. Кстати, он внимательно следил за вашей профессиональной деятельностью.
— Вот как?
— Да. Мы нашли у него пачку вырезок из газет, где речь идет о вас, и старые газетные отчеты о ваших расследованиях.
— Даже так?
— Да.
— Но это ведь ни о чем не говорит. У меня, например, богатейшая документация касательно Мэрилин Монро. Во всех ракурсах. Ну и что?..
— Но он же вам написал, — оборвал он меня.
— А откуда вы знаете, что я не писал Мэрилин? Ну ладно. Допустим, мы с ним были знакомы. Не буду спорить с покойником. Но когда и где? Вот разве что… Знаю! Он ведь анархист? Человек, с которым я мог встречаться в анархистской среде в пору моей безумной молодости, как сказал Вийон.
— Вот-вот. Когда вы хотите, вы все схватываете на лету. Письмо при вас?
— Оставил в конторе, — солгал я.
— А что в нем было?
— Да пустяки, — солгал я снова. — В общем, называя меня дорогим товарищем, он выражал желание повидаться со мной, хотя я и сыщик, и сообщал мне свои здешние координаты. Я имею в виду в больнице, а не в морге.
— Понятно. Должно быть, от возраста и ран он стал слегка заговариваться.
— А он был стар?
— Молодым человеком его не назовешь: шестьдесят один. В этом возрасте силы уже не те. Нападение, жертвой которого он стал, вынудило его поступиться принципами. Он хотел отомстить нападавшим, которых, должно быть, знал, но вместо того, чтобы обратиться в полицию, он рассчитывал попросить об этом вас. Таким мне представляется это дело. А вам?
Я пожал плечами:
— Не знаю. Я ведь не в курсе.
— Ладно. Все еще хотите посмотреть на него?
— Пожалуй, раз уж я здесь. Возможно, особого смысла в этом нет, но все же… Терпеть не могу имена, за которыми нет лиц. Удостоверюсь для очистки совести и для того, чтобы доставить вам удовольствие, — иначе зачем я сюда притащился? Авель Бенуа… — Я поморщился и покачал головой. — Это имя не говорит мне ровным счетом ничего.
— По документам он не Авель Бенуа.
Эта поправка не была для меня неожиданной: я давно подозревал, что дело обстоит именно так. Мы вошли в здание анатомического театра. Это мрачное учреждение было в ведении парня в сером халате, который курил, нарушая правила, но так ловко спрятал при виде нас окурок и изобразил такую отрешенность от мирских дел, что было ясно: подобный фокус он проделывал частенько.
— Посетитель к номеру восемнадцатому! — протрубил игривый инспектор.
Бедняга Бенуа менял номера чаще, чем рубашки. Ну, скоро его оставят в покое, если только не вздумают пронумеровать его органы после вскрытия, а такая возможность не исключалась.
Сторож знаком пригласил нас в небольшое помещение внизу, в котором лампы свисали с потолка на никелированных трубках. Затем не торопясь открыл морозильную камеру и выкатил из нее катафалк, на котором покоилось накрытое простыней застывшее тело. Одно из колесиков катафалка царапало по цементному полу. Мне почему-то пришло в голову, что раньше я слышал такой же звук, когда катили детскую коляску. Вот так: на одном конце коляска, на другом — катафалк. И все кончено. Молчаливый сторож, которому не было дела до моих глубоких философских обобщений, между тем подкатил катафалк под одну из ламп, зажег свет, посмотрел на нас — готовы ли мы глядеть его обычное кино — и точным профессиональным жестом-приглашением к танцу смерти откинул край простыни с лица покойника. Чтобы он не показал мне больше, чем надо, инспектор схватил его за руку.
— Мсье, я знаю свое дело, — запротестовал тот.
— А я свое, — возразил Фабр.
Ну а я, смею сказать, кое-что смыслил в своем. И сразу же понял, что полицейский вовсе не заботился о моих чувствах, а просто не хотел, чтобы сторож открыл мне больше, чем требовалось. Ясно, на груди покойного было что-то такое, чего он не хотел мне показывать. По-видимому, татуировка, которая быстро навела бы меня на след. До чего же полицейские любят все усложнять!
Умерший выглядел лет на шестьдесят — это совпадало с тем, что сказал инспектор. Он был лыс, с седыми усами на манер маршала Петэна и с малость кривоватым носом. Лицо пожелтело, казалось суровым и строгим, но черты его, несмотря на досадный изъян носа, были довольно правильными. Он вполне сносно выглядел лет двадцать — тридцать назад.
— Ну как, Нестор Бюрма? — спросил инспектор.
Я с сомнением покачал головой.
— Да что тут скажешь… Когда мы с ним познакомились — если допустить, что мы были знакомы, — у него наверняка было меньше волос под носом и больше на голове. Знаете, как анархисты обожали роскошные гривы! Пожалуй, не был он и таким строгим, случалось же ему посмеяться.
— Да уж, как всякому другому. Но сейчас-то он, кажется, очень зол.
— Наверно, не любит холода.
Мы помолчали. Потом я сказал:
— Пора вернуть его на место. Никогда я этого типа не видел. Вот только…
— Что только?