В особой дружбе сорванец.
А в дальней комнате, близ ванны
Жил очень милый человек.
Угрюмый и довольно странный
Седой сапожник — старый грек.
Пропахший лаками и кожей,
Сидел в сапожной будке он.
Все звали старика Серёжей,
Хоть был по паспорту — Саргон.
Он ассирийцем был вообще-то,
Когда-то это был их дом.
Их старики учили деток
Владеть сапожным ремеслом.
Но все их греками считали,
За очень смуглый кожи цвет.
У нас их предки проживали
Уже почти, что триста лет.
Судьба его не балова́ла,
Он без ноги был — инвалид.
Весь день по дому хлопотала
Жена по имени Лиллит.
У них когда-то сын был Юра,
О нём и горевала мать.
Его за что-то сам Петлюра
Распорядился расстрелять.
Хотя и вздорили порою
На кухне за любой пустяк,
Но жили дружною семьёю
Евреи, греки и поляк.
Никто не пил и не буянил
И за собою убирал.
Бывало, Фима хулиганил,
За что по шее получал.
А Николай по-молодецки
Был оптимистом той порой.
Он в этот Вавилон советский
Явился с юною женой.
Они и ахнуть не успели,
Как пролетел медовый год.
Зашевелился в колыбели
Пищащий маленький приплод.
Жизнь словно зебра полосата,
И вслед за белой полосой,
Приходит страшная расплата —
Старуха с острою косой.
Печаль ложится болью в сердце
Когда уходит пожилой.
Сто крат больней, когда младенца
Накроют мраморной плитой.
Кручина, душу разрывая,
Послала непосильный груз.
И на руках у Николая
Скончался милый карапуз.
Потеря не даёт покоя,
А в голове сплошной туман.
Не в силах справиться с тоскою,
Жена присела на стакан.
Она так сильно напивалась,
Что не могла идти домой.
И ничего не оставалось
От красоты её былой.
Расстаться с жизнью захотела,
Бросаясь в прорубь, а потом
Её безжизненное тело
Нашли весною под мостом.
Чтоб пережить потери эти,
Нырнув в работу с головой,
Он посвятил себя газете,
Смерившись с горькою судьбой.
Он пропадает дни и ночи
В цеху печатном, и ему
Совсем не нужно женщин прочих.
Никем не заменить жену.
Одна отрада, что у Франи
Чуть-чуть наладились дела.
Забыла прежние страданья
И двух детишек родила.
Жизнь продолжалась, очень скоро,
Забывшись в праведных трудах,
Он Троцкого клеймил позором
В своих редакторских статьях.
Учиться никогда не поздно.
Он стал осознавать сполна,
Что стала стройкой грандиозной
С колен встающая страна.
На задний план сместились беды,
Явился новый интерес.
Он славил новые победы:
Турксиб, Магнитка, Днепрогэс.
Утихли постепенно грозы,
Настала новая пора.
Страна вновь созданным колхозам
Передавала трактора.
Почти не помня о страданье,
Дождливым и ненастным днём,
Он увидал письмо от Франи,
В почтовом ящике своём.
Сестра описывала муки,
И обращалась к небесам.
Бумага обжигала руки,
Катились слёзы по щекам.
Письмо без «здравствуй» и начала,
Ему несчастная сестра,
— Пойми, мой брат, — она писала, —
Мне помирать пришла пора.
Мы все живём потомства ради.
Не исключения и я.
Родились Митенька и Надя,
Теперь они моя семья.
Вполне по меркам деревенским
Был обеспеченным наш дом.
Была я счастлива по-женски,
Но в ясный день ударил гром.
Ту землю, что крестьян кормила,
Решили передать в колхоз.
Кто не хотел, отняли силой
Всех лошадей, коров и коз.
Назначен управлять колхозом
Какой-то пришлый горлопан.
Он был небрит, вонял навозом,
Неряшлив, груб и вечно пьян.
По-пьянке трактор поломали.
Запчасти про́пил негодяй.
И удивился, что собрали
Довольно скудный урожай.
Болтун, чтоб избежать позора,
Списал убытки на пожар.
Весь хлеб завез в заготконтору,
И подпалил пустой амбар.
Наверно думали в райкоме,
Что хлеб растёт от громких слов.
Всё председатель проворонил,
А обвинили кулаков.
Приехал комиссар с наганом.
Шесть работящих мужиков,
По наущенью горлопана
В Сибирь сослали как врагов.
В правлении всю зиму пили.
Был председатель вечно пьян.
И ничего не посадили
За неимением семян.
Вновь комиссары прибежали,
Поближе к осени. И вот
Поля пустые увидали,
Списали всё на недород.
Пришли в будёновках солдаты
И в сено тыкали штыки.
Съестное вынесли из хаты,
Запаковали всё в мешки.
Бредёт усталая кобыла,
И непосильный тянет воз.
Забрали всё, что в доме было:
Буряк, картошку и овёс,
Соленья, сахар, лук, морковку,
Цыплят, гусей, курей, свиней.
Стреляли в воздух из винтовки,
Пугая маленьких детей
И тех, кто утаил съестное.
И никому не повезло.
В итоге этого разбоя
Осталось без еды село.
Мой муж — сапожник, не крестьянин,
Семью кормил своим трудом.
Весь день, а иногда ночами
Стучал по коже молотком.
Собрав какие-то пожитки,
Он их на ярмарку отвёз.
Привёз муки немного житной,
И разной снеди целый воз.
Делил всё честно, без обмана,
Что позволя́ло нам прожить.
И даже отпрысков Ивана
Чуть-чуть пытался подкормить.
Муж, понимая, что у брата
Нет никакого ремесла,
А ртов по лавкам полна хата,
Еды немного посылал.
Так продержались, слава Богу.
Немного обуви нашил,
И брата взял с собой в дорогу,
Чтоб на базаре подсобил.
Он взял серебреное блюдо,
Платок и полушубок мой.
Моё сафьяновое чудо
Вздохнул и тоже взял с собой.
Иван пришёл назад без брата,
С глазами полными от слёз.
И глядя как-то виновато
Такую байку произнёс.
Мол, Алексей мой, голодая,
Купил горячий пирожок.
Куски огромные глотая,
Он пищевод себе прожёг.
Кровь полилась у Алексея
Из горла, и никто не смог
Остановить её. Слабея,
Он рухнул мёртвым на порог.
Его похоронили ночью,
Иван полил его слезой.
Он даже не запомнил точно
Где брат лежит в земле сырой.
Цена иванову рассказу
Дешевле, чем согнутый грош.
В глаза хотелось плюнуть сразу,
Но мужа этим не вернёшь.
Слаба, интеллигентна, кротка
За сильным мужем была я.
Теперь вдова, и две сиротки
Несчастных — вся моя семья.
Семья осталась без дохода.
Не знала я, где взять еды.
Пока позволила погода,
Спасали травы и грибы.
Сын в поле ползал на коленях,
Чтоб не видали сторожа.
Таскал колосья и коренья,
Которые колхоз сажал.
Как за высокую ограду
Пробраться? Взрослый не поймёт.
А сорванца учить не надо,
В любую дырку проползёт.
Они не ведая запоров,
Порхали словно мотыльки.
Хотя порой собачья свора,
Мальчишек рвала на куски.
Он изловчился в кладовую
Под стенкой прокопать нору.
Морковь, картошку семенную
Таскал нередко по утру.
Но это всё же было мало,
Чтоб прокормить трёх едоков.
Я, голодая, замерзала
Без продовольствия и дров.
Когда снежком запорошило,
Последний промысел отняв,
В селе последняя кобыла
Упала, сильно отощав.
Село как будто затихало.
Стал пропадать собачий лай.
И даже кошек стало мало.
Их тоже съели, Николай.
Пишу, не зная, или смогут
Сегодня почту увести.
Сугробом замело дорогу.
Прощай. За нами не грусти…
Рука дрожит у Николая.
Рыдает он от этих строк.
И город мёрзнет, голодает,
Но тут есть уголь и паёк.
Когда во двор вкатили сани,
Через каких-то пару дней,
Уже едва дышала Франя.
Лежали дети рядом с ней.
Брат накормил их жидким супом,
Пролив немало горьких слёз.
И три скелета, словно трупы
На сани бережно отнёс.
Когда усталая кобыла,
Сопя, покинула село,
Его, как старую могилу
Пушистым снегом замело.