– Доброе утро, дети.
– Доброе утро, фрау Волькенштайн, – хором отозвались мы с Морицем.
Фрау Волькенштайн с шумом подняла шторы.
В комнату ворвалось солнце.
В его сверкающих лучах я не могла разглядеть, какого цвета на этот раз у неё глаза.
– Поторопитесь, – сказала фрау Волькенштайн. – Какао скоро остынет.
Она вышла и совершенно бесшумно закрыла за собой дверь.
У меня возникло дурное предчувствие: похоже, этот день не сулит нам ничего хорошего, сколько бы чашек шоколада ни ждало нас на кухне. Радиоприёмник пропал, а с ним и единственный способ связаться с папой.
– Камень или перо? – спросил Мориц.
– Камень, – ответила я.
Мориц кивнул.
Раньше папа каждое утро играл с нами в «камень-или-перо». Пока мама пила на ходу кофе, чтобы поскорее бежать в больницу, мы с папой усаживались за кухонный стол и не спеша завтракали. От папы пахло ночным дежурством, кофе, сахаром и табаком.
– Ну, везунчики, что вам предстоит сегодня?
Состроив рожу, он взмахивал рукой и доставал у меня из-за уха перо.
– Ох, Мерле, как ты могла спать с пером за ухом? Неужели тебе не было щекотно?
Мориц прыскал со смеху.
– Погоди, Мориц Нойман. Теперь твой черёд.
Папа быстро проводил ладонью по волосам Морица, и – глядь! – в его руке оказывался гладкий чёрный камешек.
– Ого, мой сынок растит камни у себя на затылке! Как же ты выучишь таблицу умножения, если у тебя камень в голове?
Папа клал камень рядом с пером на кухонный стол.
– А теперь, дорогие мои, решайте, каким будет этот день. Камень или перо?
Тут уж мы долго не раздумывали: в ту пору все дни были лёгкими, словно пёрышки, а радость была похожа на бабочку павлиний глаз. Она садилась нам на плечи и не улетала.
В кухне пахло шоколадом и ванилью. На наши тарелки фрау Волькенштайн положила два маленьких сине-зелёных пёрышка.
– Что это ещё? – удивился Мориц.
– Перья зимородка, – ответила фрау Волькенштайн. – Они очень редкие и поэтому самые действенные. От всего помогают.
– От чего? – спросил Мориц.
– От многого. Спрячьте хорошенько да не потеряйте!
Фрау Волькенштайн кряхтя уселась на папин стул. Теперь окно было у неё за спиной. Она казалась чёрной тенью, и её силуэт был очень похож на папин.
Но Мориц, кажется, этого не замечал. Он внимательно разглядывал своё сине-зелёное пёрышко.
– И всё-таки – от чего именно оно помогает?
– Например, если потеряешь радиоприёмник или если выдастся денёк, тяжёлый, словно камень, – сказала фрау Волькенштайн.
Но произнесла она это не своим голосом, а папиным. Я просто ушам своим не поверила!
– Мне ведь не надо объяснять тебе, Мерле, как это бывает, когда день, словно камень?
Разинув рот, я смотрела на тёмный силуэт передо мной. Секундная стрелка кухонных часов на миг застыла. Время остановилось.
Перья и комариные укусы
Я услышала звяканье маминых ключей, и секундная стрелка тут же скакнула вперёд. Солнце закрыла туча. Фрау Волькенштайн снова стала сама собой. Теперь я смогла рассмотреть цвет её глаз. Они были зелёные. Самые обыкновенные.
Я торопливо сунула перо зимородка в карман куртки. Не знаю как, но я догадалась: мама не должна видеть перья. Так они стали первым общим секретом – нашим и фрау Волькенштайн.
Мама вошла в кухню, мы бросились к ней.
– Тише, тише, – улыбнулась мама. – Меня всего-то одну ночь не было, мои дорогие.
Она обняла нас и погладила по спине, а мы уткнулись носами в её футболку, вдыхая мамин запах.
– Доброе утро, фрау Волькенштайн, – сказала мама, отстраняя нас. – Никаких происшествий?
Мы с Морицем переглянулись.
– Всё было просто замечательно, – ответила фрау Волькенштайн. – Детям нужен крепкий сон, иначе они потом весь день будут клевать носом. А теперь им, кажется, пора поторопиться в школу. Самое время, верно?
Она протянула нам коробки с бутербродами. Мы послушно их взяли и так вежливо попрощались, что мама в изумлении вскинула брови. Мы были уже на пороге кухни, когда мамин крик заставил нас остановиться.
– Господи! На что похожи ваши ноги! Какой ужас! Как это вас угораздило?
Фрау Волькенштайн нацепила очки в золотой оправе и подалась вперёд, чтобы получше разглядеть красные точки у нас на ногах.
– Комариные укусы, – сказала она. – Наверняка. Хотя должна признать: в таком количестве я их редко встречала. Такое случается с теми, у кого особенно сладкая кровь. Если спать с открытым окном. – Она открыла свою большую сумку и принялась в ней рыться. – Минуточку.
Мама опустилась на кухонный стул и утёрла пот со лба. Она побледнела как мел. Так всегда бывало, стоило нам пораниться.
– Это от жалости, – пояснила она. – В больнице со мной такого не случается.
– И слава богу, – сказал Мориц, – а то бы ты осталась без работы. Врачу, который не переносит вида крови, нечего делать в больнице.
Наконец фрау Волькенштайн нашла то, что искала: маленький коричневый пузырёк. Она отвернула крышку, налила жёлтую жидкость себе на ладонь и принялась быстро втирать её нам в кожу. Через пару секунд шрамов как не бывало.
– Ну и ну! – удивилась мама. – Что это за чудодейственное средство?
– Ничего особенного, – отвечала фрау Волькенштайн. – Гомеопатические капли. Могу оставить вам пузырёк.
Мы с Морицем закрыли за собой дверь и припустили по Ястребиному переулку. Мимо синего дома, мимо жёлтого и красного, мимо зелёной кованой калитки Тоцци, где заливалась лаем такса, скакала от злости и яростно скребла землю когтями, потом мимо чёрного магазина фрау Волькенштайн…
Но на этот раз мы не затаили дыхание и не схватились за руки, чтобы прошмыгнуть незаметно. Наоборот, мы даже пошли медленнее, повернули головы и попытались разглядеть сквозь витринные стёкла, что там, внутри. В магазине было темно, но мы всё-таки увидели прилавок – громоздкий, как в старинных лавках. А на нём – кассовый аппарат с серебряными клавишами, тоже словно из прошлого.
Любопытная Зое
Зое Зоденкамп ждала нас на Ратушной площади. Она налетела на меня, чуть не лопаясь от любопытства.
– Ну, рассказывай, как там ваша новая няня? Хорошая? Можно вам теперь дольше телевизор смотреть? Моя няня раньше мне всё позволяла. Телевизор смотреть, пока врач не придёт, и всё такое. Потому что сама могла тогда сколько хочешь болтать со своим дружком. Ваша такая же? Как её хоть зовут? Выкладывай!
– Откуда ты знаешь про няню?
Я не помнила, чтобы говорила об этом Зое.
– От мамы. Она сказала, что ваше объявление больше не висит в супермаркете. Ну же, выкладывай! – теребила меня Зое.
Я покосилась на Морица. Он закатил глаза, состроил рожу и поднял вверх большой палец.
– Ты правда хочешь знать, как её зовут? Обещаешь, что никому не проболтаешься? Ни словечком?
– Ну конечно, говори же, не тяни!
– Её зовут Гезина Волькенштайн, – сказала я.
Зое выпустила мою руку и закрыла ладонью рот.
– Та самая Гезина Волькенштайн? У которой чёрный магазин, где исчезают дети?
Мы с Морицем кивнули.
– Гезина Волькенштайн, – охнула Зое. – Да ваша мама, наверное, сошла с ума, если оставляет вас на целую ночь с Гезиной Волькенштайн!
«А в беде не позабудь…»
На большой перемене о нашей няне знала уже вся школа. Зое Зоденкамп, не сомневаясь ни секунды, нарушила своё обещание.
Ученики стояли группками и шептались, а когда я или Мориц подходили ближе, сразу умолкали, и повисала какая-то неловкая тишина.
Первоклашки, завидев нас, разбегались. Старшие ученики сторонились, уступая нам дорогу. Они держались от нас подальше, словно боялись, что умение колдовать, которое приписывалось Гезине Волькенштайн, передалось и нам.
Морицу, похоже, это даже нравилось. Когда ему встретились первоклашки, он скорчил им рожу, пробормотал какую-то тарабарщину и потом был страшно доволен, что малышня с криками разбежалась. Старшие забавляли его ещё больше. Те, кто ещё вчера его задирали, теперь расступались, когда он проходил мимо, направляясь в класс.
Мне же всё это радости не доставляло. Даже Зое Зоденкамп не желала больше сидеть со мной и попросила у фрау Падберг разрешения пересесть. Но тут её ждало разочарование.
– Через две недели мы будем заново распределять места, Зое. А пока посиди с Мерле.
Тогда Зое соорудила посередине нашей парты стену из учебников, коробки для бутербродов и молочного пакета. Стена получилась такая высокая, что голова Зое совершенно за ней скрылась.
Только Себастиан Шнемилх – единственный в классе – пропускал мимо ушей россказни про Гезину Волькенштайн.
Он, как обычно, подошёл к нам на большой перемене и предложил поменяться бутербродами.
Отец Себастиана был мясником, поэтому ему всегда давали хлеб с толстым ломтём колбасы. А Себастиан колбасу терпеть не мог.
У меня же обычно были бутерброды с сыром и кружками маринованного огурца. Так что я охотно с ним менялась.
Развернув свой бутерброд, я обнаружила на сыре сложенную записку. Я поспешно сунула её в тетрадку и протянула бутерброд Себастиану.
Когда он ушёл, я достала записку. Старинным почерком с завитушками на бумаге было написано моё имя. Дрожащими руками я развернула листок и прочитала:
ПРАВИЛА БЕДОКУРИИ:
1. Троллям ты не доверяй.
2. Если страшно, оглянись!
3. И за лисом ты ступай,
Если он ушаст, как рысь.
4. Если радио звучит,
Значит, слушай и молчи!
5. А в беде не позабудь:
Всех погубит средний путь!
Мерлюша, дружочек…
Странно. Как Гезина Волькенштайн узнала, что случилось прошлой ночью? Она же сама сказала, что нас покусали комары. А о клыкастых троллях и речи не было, не говоря уж о Бедокурии. Это наш с папой секрет. Мама всегда называла нас заговорщиками и, вскинув голову, выходила из комнаты, когда папа нам что-нибудь рассказывал. Название «Бедокурия» тоже придумал папа. И Мерлюшей меня только он называл. И что означает эта фраза: «А в беде не позабудь: всех погубит средний путь!»?