– Ни один гусь не пострадал. Ни один! Птицы сами выщипывают себе пух, когда чистят перья! – прошипела она. – Ты должна бы это знать, золотце. На лугу Петерманна полным-полно таких перьев. Бери сколько хочешь. Их всё равно выбрасывают.
– Хотите, я соберу их для вас, – вызвался Мориц. – Я лучший в мире собиратель перьев, честно.
Услышав это, Гезина Волькенштайн усмехнулась, взяла Морица за руку и, прихрамывая, направилась на кухню.
– Время пить какао! – объявила она.
– Ура! – обрадовался Мориц. – Обожаю какао!
Фрау Волькенштайн приворожила моего брата этим какао. Правда. В первый же день, оказавшись в нашей кухне, она открыла свою огромную сумку с серебряным замком и достала две шоколадки, завёрнутые в золотую фольгу – одну для меня, другую для Морица. Я бы ни за что не взяла шоколад у фрау Волькенштайн, никогда.
– Не берите сладостей у незнакомцев, поняли? – раз за разом повторял папа.
– А если незнакомец попробует сладостями заманить вас к себе в машину – бегите прочь со всех ног, чтобы не случилось беды! – добавляла мама. У неё даже перехватывало дыхание, словно ей трудно было это выговорить.
Мне никогда никакие незнакомцы сладостей не предлагали. И никто не пробовал заманить меня в свою машину. Но я знала: такое случается. Даже Зое Зоденкамп про это рассказывала, когда мы с ней ещё дружили. Она утверждала, что лично знала одного такого украденного ребёнка. Его родители потом все глаза выплакали.
После того как Зое всё это рассказала, мне приснились плачущие родители. Это был жуткий кошмар, и я проснулась от собственного крика.
Гезина Волькенштайн тоже была для нас незнакомцем, но мама только улыбнулась, когда она протянула нам шоколадки, и велела сказать спасибо.
Конечно, мой доверчивый брат сразу накинулся на шоколад, хотя я и пыталась его предостеречь.
Нет, он не превратился во льва, но зато ходил потом за фрау Волькенштайн, словно дрессированная собачка.
Бумажные зонтики
Гезина Волькенштайн поставила перед нами на кухонный стол две большие кружки с холодным какао. Кружки запотели, и красивые капельки воды блестели на стенках, словно жемчужины. Над кружками возвышались островки взбитых сливок, в которые фрау Волькенштайн воткнула маленькие бумажные зонтики. Мой – бирюзово-синий в цветочек. А у Морица – жёлтый с зелёной полоской по краю. Должна признать: фрау Волькенштайн готовила лучшее в мире какао.
От одного вида кружек с какао у нас потекли слюнки. Я осторожно вынула зонтик из сливок и положила рядышком на стол. Потом взяла кружку обеими руками, и ледяной шоколад пробежал по языку.
Вдруг бумажный зонтик начал расти. Сквозь капли воды на стекле я различила какой-то песчаный берег. Но на самом деле это была медово-жёлтая деревянная столешница. У дальнего её края плескались о берег волны, и большие чайки, расхаживая вдоль кромки воды, выхватывали кроваво-красными клювами раков-отшельников из их домиков-ракушек. Всё точь-в-точь как в прошлом году, когда мы с мамой и папой ездили на море. Я чувствовала, как солнце припекает мне спину, а тёплый ветер ворошит волосы, вдыхала запах солнцезащитного крема, а на губах ощущала солёный привкус моря. Мама уснула на полотенце.
– Сыграем в мячик? – крикнул папа, вскакивая. – Скорее, медлительные вы улитки! Шевелитесь!
Он вытянул из песка пляжный зонт – бирюзовый с жёлтыми цветами – и воткнул его возле мамы, осторожно раскрыв над полотенцем. Теперь мама спала в тени. Папа прижал палец к губам, тихо взял надувной мяч и широкими шагами направился по горячему песку к морю. Мы с братом припустили следом. Тем летом мы очень любили играть в мяч на пляже. Мы с Морицем играли против папы. Резиновый мяч взлетал над мокрым песком, и папе приходилось изрядно побегать, чтобы его отбить. Мы могли бы всё время выигрывать, но, если замечали, что папе игра наскучила, позволяли ему пару раз обыграть нас – пусть думает, что и ему улыбнулась удача. Солнце катилось по небу, а тень от зонтика ползла по земле, и когда мы вернулись, мама лежала на солнце.
– Эй, сурок! – позвал папа, потрогав её горячую спину. Мама подняла голову и прищурилась от солнца.
– Бумажные зонтики, так и быть, можете оставить себе, – сказала фрау Волькенштайн, ставя пустые кружки в мойку. – Учтите: они необыкновенные.
Она повернулась и посмотрела мне в глаза. Казалось, она видит меня насквозь – все мои сокровенные мысли, все воспоминания, проснувшиеся во мне, были перед ней как на ладони. Соль у меня на губах, горячий песок, игра в мяч с папой и Морицем и спящая как сурок мама. У меня было такое чувство, что ей всё это известно. И она догадывалась, что я ей не доверяю.
– А что в этих зонтиках такого необыкновенного? На вид они точно такие, как в кафе. А там их тысячи! – услышала я свой голос.
– Они из Китая, золотко!
– И что с того? Все бумажные зонтики оттуда.
Я попыталась увернуться от взгляда фрау Волькенштайн, но у меня не получилось.
– Ты должна просто верить тому, что я говорю, Мерле, детка! Это совершенно особенные зонтики. И я знаю, что ты это знаешь, а когда придёт время, узнаешь и почему это так.
Спокойной ночи, дети!
Мы почистили зубы и лежали в постелях. В коридоре послышались медленные шаркающие шаги фрау Волькенштайн. Сквозь щёлки в спущенных жалюзи ещё проникали солнечные лучи, и в них танцевали тысячи крошечных пылинок.
Дверь открылась, и фрау Волькенштайн вошла в комнату.
Солнечный луч упал ей на лицо, и глаза её вдруг сделались жёлто-коричневыми и прозрачными – совсем как мамино янтарное ожерелье.
– Спокойной ночи, дети! – сказала фрау Волькенштайн.
– Спокойной ночи, фрау Волькенштайн! – ответил Мориц. Голос у него был сонный, я знала: это всё из-за шоколада и глаз фрау Волькенштайн.
– Спокойной ночи, Мерле! – Она сделала шаг к моей кровати.
– Спокойной ночи! – пробормотала я, натянула тонкое летнее одеяло на голову и отвернулась к стене, укрываясь от взгляда её янтарных глаз.
Когда фрау Волькенштайн закрыла за собой дверь, я поднялась и достала радиоприёмник, спрятанный в платяном шкафу. Это был прощальный папин подарок – он подарил его перед самым уходом. Радиоприёмник походил на обыкновенное радио, но на самом деле он был особенным. С его помощью мы могли под одеялом слушать папин голос. Папа вёл ночные радиопередачи. Сидел где-то далеко-далеко в маленькой радиостудии и читал сказки со всего света. Рассказывал о своих захватывающих путешествиях, включал музыку дальних стран, в которых побывал. Прежде Мориц каждый вечер приходил и садился ко мне на кровать. Мы прислонялись друг к дружке и ждали, когда папа передаст нам тайное послание.
Внизу в гостиной мама смотрела телевизор, а наверху в спальне мы слушали папин голос.
Но после того как фрау Волькенштайн стала заменять маму по ночам, всё изменилось. Настал черёд холодного какао с взбитыми сливками, бумажных зонтиков и взглядов янтарных глаз, от которых Морица сразу клонило в сон. Если не считать шаркающих шагов фрау Волькенштайн, в доме царила мёртвая тишина – так что слышно было, как падают на пол пылинки.
Мориц дышал глубоко и спокойно, значит, крепко заснул. Теперь его и пушками не разбудишь.
Я повертела колёсико поиска станций. В приёмнике что-то затрещало и запищало, а потом я услышала обрывки слов на иностранных языках, которых не знала. Кто-то начал отсчёт, и наконец сквозь шорох, шелест и писк прорвался папин голос; он становился всё чётче и яснее. Мне даже показалось, будто папа лежит тут, рядом, как прежде, и сейчас расскажет какую-нибудь свою историю, только мне одной.
На этот раз папа рассказывал о Валахии, где он сам побывал…
«Дорогие радиослушатели, этот край – житница Румынии, где текут реки из молока и мёда и золотятся на солнце огромные пшеничные поля. Это Валахия. Только не путайте её с пока ещё не исследованной Бедокурией. Впрочем, и в Валахии случается увидеть немало удивительного. Конные повозки катят здесь по пыльным улицам. Нам встречались старинные сёла, в которых живут одни музыканты. Послушайте музыку, которую они для нас исполнили». Сердце моё подпрыгнуло, когда зазвучала эта мелодия.
Бедокурия была нашим секретом. Запредельный мир. О ней рассказывал папа, укладывая нас спать. Бедокурия. Царство клыкастых троллей и невиданных существ. Страна, где всё наоборот. Где добро – не добро, а зло – не зло.
«Если вы туда попадёте, исследуйте и изучите всё хорошенько, – говорил папа. – Считайте, вам повезло. Но будьте начеку! Там всё не так, как кажется на первый взгляд. Может быть, те, кто покажутся вам хорошими, на самом деле негодяи. А те, кого вы примете за злодеев, желают вам добра. Поговаривают, что там растут деревья с такими острыми листьями, что режут воздух, как бритва. А ещё говорят, что по ночам там светло как днём, а днём – черно как ночью. Нам пока слишком мало известно о Бедокурии и её жителях, но я уверен: вы справитесь со всеми загадками, которые вам повстречаются».
Так говорил папа.
Я откинула одеяло, на цыпочках подошла к Морицу и принялась его трясти. Наконец он открыл глаза и сонно посмотрел на меня, словно очнулся от глубокого сна.
– Бедокурия, Мориц, – прошептала я. – Бедокурия! Папа прислал известие.
Брат удивлённо таращился на меня.
– Мне приснилось, – сказал он, – будто кто-то плакал и стонал. Я был здесь, в этой комнате. Вместе с Фидибусом. Он рассказал мне, как грустил и тосковал по дому, пока сидел на полке у фрау Волле вместе с другими потерянными игрушками. У него сердце разрывалось от горя!
– Ох, Мориц, как может деревянный жираф грустить и тосковать по дому? И сердце у него болеть не может! – сказала я. – У деревянного жирафа нет сердца!
Верхняя губа у Морица задрожала – казалось, он вот-вот расплачется.
– А вот и неправда! У Фидибуса есть сердце! – Мориц крепко-крепко прижал к себе деревянного жирафа. – Уж если у кого и нет сердца, так это у тебя! И никаких известий нам папа не передавал! Ты сама это знаешь! И никакой Бедокурии тоже нет! – Он натянул на голову одеяло. – А вот мне, правда, приснилось, что кто-то плакал и стонал. И Фидибус это тоже слышал! Я точно помню. Это был