Запретная связь с внешним миром… Что-то подсказывало мне, что Серебур прав. Тому были свидетельства. Что-то я уже видела, но не могла вспомнить, что именно.
Пока. Всхлипы и вздохи делались тем слышнее, чем чернее становилось в тёмном коридоре. Теперь они были так близко, что я не сомневалась: я слышу отчаянный плач Себастиана Шнемилха.
Моя девочка
Мы двинулись дальше. Из бесчисленного количества светлячков остался один-единственный – одинокая светящаяся точка, освещавшая наш путь.
Я услышала трепетание у самого уха, посмотрела в сторону и разглядела тёмный силуэт ночной бабочки. Это была посланница, она вернулась и с налёта врезалась мне в голову. Я машинально протянула руку, и бабочка села на неё. Она то расправляла, то складывала крылышки и успокоилась лишь тогда, когда я тихонько на неё подула, как это делала кошка.
– Молодец, Мерле, – похвалил Серебур. – Ты быстро учишься, моя девочка.
Я вздрогнула. «Моя девочка» – так называл меня папа, когда хотел похвалить. Мне понравилось, что Серебур назвал меня «моя девочка». По моей щеке скатилась счастливая слеза.
– Читай же! Что там написано?
– «Внимание: на следующем перекрёстке поверните налево. Я буду ждать вас там!» – прочитала я.
– Да, у этой кошки крепкие нервы, – пробормотал Серебур. – Но где же здесь перекрёстки? Что-то вы, милочка, путаете!
Но кошка ничего не путала: через несколько шагов мы и впрямь оказались на перекрёстке, где нас поджидал новый коридор, уходивший в бесконечность. В слабом свете светлячка мы попытались разглядеть, что там вдалеке. Но тут тихое мурлыканье заставило нас прислушаться и остановиться.
– Должно быть, это здесь, – сказал Серебур.
– Можешь быть уверен, мой друг, – промурлыкала кошка. – Она выступила из тени и замерла перед нами – так близко, что я чувствовала её дыхание. И вот что странно: от неё пахло шоколадом!
У меня в голове прозвучал тревожный звоночек.
– Как хорошо, что вы сюда добрались, – промяукала кошка. – Мне есть что вам сообщить.
Её янтарно-жёлтые глаза в слабом свете светлячка казались ядовито-зелёными.
Разрывающий сердце плач Себастиана Шнемилха теперь был отчетливо слышен. Я не сомневалась: он доносился справа. Но кошка указала нам налево и прошептала:
– Они держат его там, в шоколадной клетке. Он пытался её прогрызть. (Кошка рассмеялась.) За эту попытку ему хорошенько досталось от клыкастых троллей. Превращение уже началось.
– Не вижу ничего смешного, – прорычал Серебур. – А ты заметила, стерегут его тролли или нет? И если да, то сколько их?
– Никто его не стережёт, – промурлыкала кошка. – Да это и ни к чему. Когда он перегрызёт прутья шоколадной клетки, целиком окажется в их власти. Вы ведь знаете, что…
Кошка запела. Это была старинная детская песенка, которую в прошлый раз пели нам в Бедокурии клыкастые тролли.
Нет на свете радости
Радостней, чем сладости!
Дети любят шоколад,
Шоко-шоко-лад!
Откусите, проглотите
И в глаза нам посмотрите!
Дети любят шоколад,
Нежный шоколад!
Съешь кусочек ты – и тут же
Станет веселей и лучше!
Дети любят шоколад,
Сладкий шоколад!
Жуйте-жуйте, поспешите,
Уши длинные растите!
От такого шоколада
Уши вырастут – что надо!
Дети любят шоколад,
Шоко-шоко-лад!
С рожами скукоженными
Будете похожими
Вы на нас! Вы на нас!
Ешьте, ешьте, не робейте!
Все конфеты одолейте!
Клац-клац-клац! Сейчас!
Лис Серебур с возмущением слушал пение улыбающейся кошки.
– Это уж слишком, – проворчал он.
– Но это же просто песенка, – возразила кошка. – Ты знаешь: я люблю петь.
– Мальчик в беде, а ты тут распеваешь! Стыдись! – рявкнул лис. Глаза его гневно блеснули.
– Тогда надо скорее спасать бедного мальчика! – промяукала кошка. – Поспешим же!
Она приготовилась к прыжку. Лис Серебур собрался последовать за ней, но я преградила ему дорогу.
– В чём дело, моя девочка? – спросил он тихо.
Я вдруг поняла, что надо держать язык за зубами. Даже если я скажу что-то шёпотом, кошка все равно услышит. Поэтому я приложила палец к губам, покачала головой и указала свободной рукой – той, которой не держала радиоприёмник, – направо. Серебур удивлённо посмотрел на меня. Потом склонил голову набок, навострил уши и прислушался. Его морда чуть-чуть дрожала. Он поднял лапу, сделал мне знак, и мы припустили так, словно за нами черти гнались.
Предательство
Облачный ковёр остался позади. Мы оказались в сводчатом каменном коридоре, который вёл вниз. Огромные камни преграждали нам дорогу, они валялись повсюду – словно кто-то разбросал здесь обломки целого дома. Стены коридора были влажными. В щелях сидели светлячки и светили тусклым светом.
Серебур в изнеможении прислонился к шероховатой стене коридора.
– Постой, Мерле, – прохрипел он. – Давай остановимся и придумаем новый план. Я и представить себе не мог, что кошка окажется шпионкой. Какая низость, какое коварство! Я ей доверял! Как я в ней ошибался!
Говоря это, Лис тряс головой, словно хотел стряхнуть с себя наваждение, причинявшее ему боль, что-то настолько невероятное, что хотелось выбросить это из головы.
– От неё пахло шоколадом! – прошептала я.
– Так пахнет от шпионов! Моя подруга-кошка оказалась шпионкой! Мир полон мошенников, обманщиков и предателей! Запомни это, девочка!
Мне стало жаль лиса и захотелось его утешить, но я не могла подобрать верные слова. Может, их и нет вовсе, этих верных слов. Протянув руку, я осторожно погладила Серебура по спине и увидела, как из глаз его катятся серебряные слёзы. Лис порылся в своей густой шерсти и достал какую-то бутылочку, вынул пробку и собрал серебряные слёзы.
Я хотела спросить, зачем он это сделал, но не решилась, понимая, что это был неподходящий момент для расспросов.
– Посмотри-ка в зеркальце, Мерле! – попросил лис, а сам встал у меня за спиной и заглянул через плечо.
Я увидела отражение, и у меня перехватило дыхание. Мориц и Фидибус были в том же коридоре, что и мы с Серебуром. Кажется, совсем близко. Но это было не всё. За спиной у них стояла улыбающаяся кошка. Она подняла лапу и помахала нам.
Серебур не отрываясь смотрел в зеркало. Казалось, он озадачен. Лис вырвал у меня зеркало и со всей силы швырнул его о каменную стену. Зеркало разбилось на тысячи осколков.
Мотыльковая буря
Плач Себастиана Шнемилха прекратился. Лис Серебур склонил голову набок и навострил уши. Но сколько ни прислушивался, ничего больше не услышал. Повисла зловещая тишина.
– Одно из двух, – пробормотал Серебур. – Либо превращение Себастиана уже завершилось, либо он освободился! Но нам всё равно надо торопиться.
– А как же зеркало? Как мне теперь без него смотреть назад? – всхлипнула я.
– Иди за мной, – велел лис, – и ни в коем случае не оглядывайся! Поняла, Мерле?
– Не оглядываться, – повторила я. – Но если…
– Прекрати! У нас нет времени на твои «если»!
Лис поскакал по лежащим на земле камням. Я – следом. Нас окружала тишина, слышно было только, как шуршали под ногами, откатываясь в сторону, маленькие камешки. Коридор вдруг сделал поворот.
Мы увидели свет в самом конце. Очень яркий. Это могли быть только клыкастые тролли. Над нашими головами закружили белые ночные мотыльки. Их были сотни, они летели на свет.
– Настоящая мотыльковая буря, – сказал Серебур. – Часто можно видеть, как бабочки, выполнив задание, летят на яркий свет, приняв его за огонь и думая, что могут там сгореть, и их шпионские донесения и все их злые поступки вместе с ними. Но никто не сгорает в огне клыкастых троллей, как бы ярко он ни светил. Это очень холодный, почти ледяной свет.
Пока лис мне это объяснял, мы сами шли на свет.
Тишина изменилась. К шуршанию камней и шелесту крыльев мотыльков добавился ещё один звук. Поначалу он показался мне похожим на жужжание пчёл на летнем лугу. Но потом жужжание превратилось в песню:
Нет на свете радости
Радостней, чем сладости!
Дети любят шоколад,
Шоко-шоко-лад!
Откусите, проглотите
И в глаза нам посмотрите!
Дети любят шоколад,
Нежный шоколад!
Посмотрите на гадкого тролля вон там!
А вчера ещё звали его Себастиан.
На-ит-сабес теперь он – на все времена,
И забот у него – от светла до темна!
Нужно троллю ленивых детей отыскать —
Тех, кому по утрам неохота вставать,
Кто скучает над школьной тетрадкой
И мечтает о булочке сладкой.
И детей этих нужно сюда привести,
Чтоб забыли они об обратном пути!
Посмотрите на гадкого тролля вон там!
А вчера ещё звали его Себастиан.
– Им не удалось его заколдовать, – прошептал Серебур. – Так они поют, только когда у них ничего не вышло.
И он потянул меня в нишу в стене.
– Но что нам теперь делать? Где мой брат и где Фидибус? Себастиан был моим другом! Я всегда делилась с ним бутербродами с сыром.
Я расплакалась. Лис обнял и стал укачивать – точь-в-точь как раньше делал папа, когда на меня обрушивались мировые заботы. И точь-в-точь как папа он запел старинную песенку:
Тише, гуси, не кричите,
На кота не гогочите.
Спит на печке толстый кот,
Греет меховой живот.
Тише, гуси! Шу-шу-шу!
Я о вас не расскажу
Полосатому коту!
Я была готова поклясться, что лисья шерсть пахла как папин пуловер. И что у него были не лапы, а руки. Я не решалась открыть глаза, но радио, которое я держала в руках, вдруг стало потрескивать и шипеть, а потом запищало, словно кто-то медленно повернул колёсико настройки, и тогда…