Я отучилась в Питере один год, но в Италии все пришлось начинать сначала. Компания подобралась шумная, веселая и не слишком состоятельная. Обучение в институте стоило дорого, кто-то получил грант, кто-то взял кредит. Мне, Фабиано и Люси учебу оплачивали родители, но квартиры все снимали по двое или трое, только я жила одна. Дорогие клубы и рестораны нам были не по карману, поэтому ограничивались местами, доступными для небогатых студентов.
Отношения заводила с лету — яркие и легкие, но поверхностные, больше замешанные на сексе, чем на чувствах. Пожалуй, они напоминали курортные романы: концентрированные и короткие. Снять сливки, не задумываясь о перспективах. Когда все заканчивалось, никто не оставался в обиде. Встречались и по итальянским обычаям обнимались-целовались.
Да, это были два самых счастливых и беззаботных года в моей жизни — два первых курса бакалавриата. Учеба по интересной специальности, друзья, тусовки, поездки по обожаемой Италии. И, конечно, еда — вкуснейшая! Никто не следил, сколько кусков пиццы я слопала и не поправилась ли — о ужас! — на целых полкило.
А я и правда поправилась. За два года почти на десять килограммов. Шестьдесят восемь при росте сто семьдесят. И что? Подумаешь! Тем более у меня был Фабиано, который за один вечер мог скроить и сшить юбку или брюки, прячущие все изъяны и подчеркивающие достоинства. Положа руку на сердце, потом я уже никогда не носила такой удобной и идеально сидящей одежды. Даже самой-самой брендовой и дорогой.
Любая светлая полоса в жизни рано или поздно заканчивается. На третьем курсе почти одновременно произошли два события, коренным образом изменившие мою жизнь. Сначала я встретила Паоло, а через два месяца умер отец.
=12
— Уважаемые пассажиры, прослушайте важное объявление. В связи со сложной эпидемиологической обстановкой в пункте отправления авиакомпания принимает меры по предотвращению распространения коронавирусной инфекции. На выходе из самолета всем пассажирам измерят температуру. Сейчас вы получите бланки, куда занесете свои контактные данные и адреса фактического проживания. В случае заболевания кого-то из пассажиров вас известят о необходимости соблюдать строгий карантин. В течение двух недель вам рекомендуется как можно реже покидать дома. Желательно ограничить контакты, при невозможности сделать это — использовать медицинские маски в общественных местах. При появлении признаков острого респираторного заболевания необходимо немедленно вызвать врача на дом, уведомив о пребывании за границей.
Это же объявление повторили по-английски и по-итальянски. Под ложечкой неприятно засосало. Еще при посадке я обратила внимание на то, что с десяток пассажиров вошли в салон в масках — чего точно не было по пути в Милан. А ведь прошло чуть больше недели. Появились люди в масках и в Пулково, и на улицах. Даже водитель такси — и тот был в маске.
Дома, распаковав чемодан, я отзвонилась Сове, Снежке и Наташе. Доложила, что благополучно добралась домой и все по их спискам закупила. Конечно, всю эту ерунду, кроме местных деликатесов, можно было найти и в Питере, но это же из Милана!
А потом надолго задумалась в очередной раз, глядя на номер Ярослава в контактах. Кстати, я и в миланском аэропорту то и дело озиралась. Даже не зная, хочу ли увидеть его или нет. Скорее, нет. А может, все-таки да? Но он или улетел раньше, или задержался, или выбрал другой рейс, хотя прямой до Питера был всего один.
И в результате позвонила Автандилу.
— Мари, насколько у тебя пожар? — поинтересовался он. — Я в Грузии. Если ты звонишь уже из холодильника или от унитаза, можем поговорить по скайпу. Если пока держишься и подождешь неделю, тогда встретимся, когда вернусь.
Холодильник был так же пуст, как и перед отъездом, сожрать купленные для девчонок вкусняшки соблазна не возникло, поэтому я согласилась с тем, что могу подождать. Достала из морозильника пакет овощей и приготовила рагу. Фасоль, брокколи, морковь и помидоры. Жуткая гадость. Эх, картошечки бы…
Ирочка умерла, когда мне было пятнадцать. К тому времени она уже несколько лет у нас не работала, серьезно болела. Я приезжала к ней в гости за пару месяцев до ее смерти, и она пожарила мне своей божественной картошки. С тех пор — ни разу.
Нет, вру. Один раз я сделала сама, уже после клиники. На терапии нам говорили: если очень хочется чего-то запрещенного, надо себе разрешить. Но с одним условием: завтра. Если на следующий день желание не пропадет, съесть, но немного. Значит, это действительно нужно. И чувства вины за нарушение диеты не будет.
Так вот я стоически дотерпела до завтра, вышла в магазин и купила… одну маленькую картошину. Пробивая ее, кассирша посмотрела на меня как на чокнутую. Дома почистила и пожарила. Каждый брусочек на тарелке разрезала на пять-шесть частей. И долго-долго перекатывала во рту до состояния молекул, прежде чем проглотить. Хотя, конечно, она не была и вполовину такой вкусной, как у Ирочки.
Случайно или нет, но это произошло в третью годовщину смерти отца.
Для матери и бабушки я была обузой и разочарованием. Отец любил меня безусловно, безоговорочно, такую, какая есть. Времени из-за работы уделял мне не так уж много, но тем более ценно оно было. Мы гуляли, ездили вдвоем за город, разговаривали. В числе прочего и о том, как будем работать вместе, когда я вырасту. Уже во время моей учебы в Италии у него начались серьезные проблемы с бизнесом. И закончились все эти неприятности обширным инфарктом. Он умер еще нестарым, всего в шестьдесят три.
Я прилетела на похороны. Мать устраивала истерики одну за другой и вопила, что не знает, как ей быть и как теперь жить. С огромным трудом удалось уговорить ее потерпеть три месяца, пока не окончу курс. Было безумно жаль отказываться от оплачиваемой стажировки и поступления в магистратуру, и я не представляла, как буду управляться с компанией и магазинами, но не сомневалась, что должна это сделать.
Мать вроде бы согласилась, но через месяц позвонила и поставила перед фактом: бизнес продан конкурентам. Как я потом выяснила, ее не заставляли, не угрожали. Она просто решила, что так будет лучше. Мы капитально разругались, после чего мать забыла о моем существовании. Хорошо хоть учеба и квартира была оплачены вперед, но денег у меня не хватало даже на еду. Звонить и просить или требовать не позволяли гордость и обида. На два месяца я устроилась уборщицей в столовую кампуса. Паоло узнал об этом не сразу и был страшно зол из-за того, что не попросила помощи у него. Тогда мы впервые поссорились так, что едва не расстались.
На стажировку меня взяли в крупный обувной аутлет, и это была отличная практическая школа, поскольку приходилось иметь дело с сезонной уценкой ведущих брендов. Мы с Паоло сняли квартиру вместе, и все потихоньку начало налаживаться. Работа нравилась, платили неплохо, отношения радовали. Но через полгода на меня обрушилось еще одно цунами.
Мать снова вышла замуж, продала обе квартиры: нашу и оставшуюся от бабушки — и уехала с мужем в США. Причем выписала меня каким-то хитрым способом без моего согласия, в никуда. Правда, бросила подачку — открыла на мое имя счет и положила на него часть денег. Примерно одну десятую.
Больше мы с ней не общались. И с этого момента все покатилось под откос.
=13
Первые три дня я добросовестно выполняла рекомендации, озвученные в самолете. В офис не поехала, продукты заказала через доставку. И дорогущую неопреновую маску. Черную. Страшную, зато многоразовую.
— Ты совсем спятила, Марин? — скривившись, поинтересовалась Сова, когда, нацепив этот ужас, я открыла им со Снежкой дверь.
— Добросовестно выполняю требования Роспотребнадзора — или как там его? По-хорошему, мне вообще надо бы запереться на две недели.
— Сумасшедший дом, — проворчала она, поправляя перед зеркалом коротко подстриженные темные волосы.
— А не ты ли мне говорила по телефону, что не стоит рисковать? — огрызнулась я. Маска раздражала, потому что в ней было трудно дышать.
— Ну да, вот такая я, вся противоречивая, — согласилась Сова и отправилась на кухню.
— Оно и видно, — хмыкнула Снежка. — Подстриглась-то зачем? Такие волосы были роскошные. Продолжаешь домашний бунт?
— Захотела и подстриглась, — Сова села за стол, наблюдая, как я достаю чашки и заправляю капсулы в кофеварку. — Не знаю, девки, как-то мне тоскливо в последнее время. Ощущение, что дошла в жизни до края. Что больше ничего эпохального уже не будет.
— В двадцать девять-то лет? — я поставила перед ними чашки, налила себе, села за стол. — Даже не кризис среднего возраста. Рановато.
— Скорее, кризис седьмого года семейной жизни. Выплывает Бортников утрецом на кухню в трусах, смотрю я на него и думаю: а ведь это все, товарищи. Любоваться мне на эту картину по гроб жизни.
— Подожди, а у нас что, разводы с первого января запретили? — Снежка фыркнула в чашку.
— Да ни фига ты не понимаешь, Снеж, — разозлилась Сова. — Сразу видно, не замужем. Не собираюсь я разводиться. И Бортников меня вполне устраивает, даже в семейниках с гномиками. Люблю я его, паразита. Хотя иногда бесит так, что хочется сковородой приласкать. Но… как бы вам объяснить? Вот я окончила институт, вышла замуж, родила аж целых троих детей. И это все. Остальное с этим не сравнится. Разведусь и выйду замуж — это уже не в первый раз. Еще ребенка рожу вдруг — тоже. Работа? Не придумали для меня такой работы, чтобы я по ней с пятницы до понедельника скучала. Хобби? Не, тоже не катит. Это Маришка у нас может либо с фанатизмом, либо никак, а у меня сплошная флегма. Внуки — если будут, конечно, — это не совсем мое событие, только рядышком постоять. Вот так и выходит, что все самое яркое в моей жизни уже произошло.
— Черт, ну я не знаю, Свет, — пожала плечами Снежка. — Я тоже пару месяцев назад думала, что ничего хорошего в моей жизни больше не будет.
— Ой, ну ты жопу с пальцем-то на путай! У тебя, считай, еще ничего и не было. К тому же ты сейчас в эйфории. Меня знаете, что больше всего угрызает? Мариш, нет какой алкоголины в кофе капнуть?