— Рад знакомству, господин Ерёмин! — рукопожатие Ульянова оказалось не менее крепким. — Так вот, значит, кто этим занимается!
— Вообще-то нас много, — я слегка смутился. Так ведь и есть — проведением конвента занимается множество людей. То, что я всё это координирую, не означает, что все лавры непременно мои.
— Не стоит скромничать, — добродушно прогудел граф. — В таком сложном деле как никогда нужны подвижники. — Ульянов вздохнул и выразительно развёл руками. — Полноте, батенька, и вам нет нужды скромничать. Лучше посоветуйте молодому человеку, к кому обратиться на сей раз. Я помогу, чем смогу, но инициатива должна исходить от народа. Власти должны увидеть, что культура сама пробивает себе дорогу!
— Охотно, охотно, — покивал Ульянов и добыл портсигар. — Курите? Нет? Замечательно. А я вот не смог пока отвыкнуть. Ну так вот, начну с тех, к кому вам ни за что не следует обращаться за помощью…
— Ты у меня молодец! — Мария сияла. Близнецы шумно и весело играли у себя с двумя дворовыми друзьями. — Теперь не только граф, но и сам Ульянов будет содействовать! Теперь точно всё получится!
— Получится, — согласился я. Была у меня мысль поинтересоваться у Марии, кто такой Ульянов-Ленин, когда жил и чем знаменит. Но вовремя пришла в голову идея этого не делать. Улучив момент, я добыл том энциклопедии… и да, значился там господин Ульянов. И всё, что я сегодня узнал, превосходно согласовывалось с написанным. Я, на всякий случай, решил не уточнять дела давно минувших дней — если честно, боялся новых неожиданных открытий. Графа Толстого и Владимира Ульянова пока было более, чем достаточно. Про революцию 1917 года я потом как-нибудь узнаю.
Так что это, сон? Или явь? Судя по тому, что я проснулся именно там, где заснул — рядом с улыбающейся во сне Марией — это был не сон.
Повод, сказал граф. Нужен веский повод. Что-то такое, что является символом культурного величия Сибири. Кандидатов много; в конце концов, есть множество выдающихся деятелей: писатели, художники, скульпторы. Однако нужно нечто особенное — такое, чего не было нигде.
Разработка
4
— Костя, так нельзя! — Мария протянула руку и выключила монитор. Ведь знает, что ничто не может разозлить меня сильнее. — Всё. Всё, я сказала! Сейчас же встань!
— Встал, — сердиться отчего-то не получалось. — Что дальше?
Она расплакалась, прижавшись ко мне. Вот этого я никак не ожидал. Мне стало неловко — не передать словами.
— Слушай, — она не сразу отпустила меня. — Ты изводишь себя. Знаю, знаю, что этот ваш конвент всего через три месяца. Ты хоть заметил, что иногда всю ночь сидишь за компьютером, а днём спишь у себя в офисе? А я? Я уже не нужна? А дети?
Вот как. И снова стало неловко — ещё труднее передать, чем пару минут назад. Я отступил, и неловко опустился на стул.
— Не извиняйся. — она шагнула ко мне и обняла за плечи. — Не умеешь. Тебя что-то тревожит, Костя. И… с того дня, как граф подписал тебе бумаги, ты по-другому ко мне относишься. Что случилось?
И я рассказал. Сам не знаю: близнецы были у бабушки с дедом, строили очередной звездолёт, чтобы лететь на нём в далёкую галактику. Мы дома одни, не считая кошки Заразы.
Мария внимательно всё выслушала. Не смеялась, не смотрела, как на полного идиота. А я рассказал всё, что знаю о графе Толстом, об Ульянове-Ленине, о Петре Столыпине и ещё десяти исторических персонах, которым здесь было нечего делать — но которые жили здесь, в двадцать первом веке, и самозабвенно трудились на благо России. Вот такие пирожки с котятами.
— Вот, — мы с ней уже были на кухне. — Хочешь — верь, хочешь — не верь, но для меня всё именно так.
— Потрясающе, — она смотрела мне в глаза. — Я верю, Костя. Мы же восемнадцать лет знаем друг друга. Ты знаешь, когда я привираю, я знаю — когда врёшь ты. Ты не врал. Ты считаешь, что говоришь правду.
Ну да, а что она ещё может сказать?
— Слушай. — Она сжала мою ладонь. — Смотри, все эти люди имеют отношение к конвенту, верно? Может, это просто переутомление? Ты так много над этим работаешь, больше остальных, вместе взятых! Не спорь! Может, это знак такой?
— К-к-какой знак? — я не заикался с семи лет. А до семи заикался так, что от сверстников спасения не было.
— Что это действительно очень важно. Смотри, мы во всех энциклопедиях смотрели! В Интернете всё отыскали, что могли. Все эти люди, которых, как ты думаешь, не могут здесь быть, на самом деле здесь. У тебя одного другая версия, верно?
Похоже, что так.
— Костя, — она села мне на колени. — Мы с тобой оба хороши. Я тебя иногда не замечаю, ты — тоже. Уже себя не переделать. Но я хочу тебе помочь.
— Как именно?
— Просто помочь, и всё, — она улыбнулась и поцеловала в макушку. — Ты ведь часто говорил, что мало людей, на которых можно положиться. На меня можно положиться.
— А как же… — Мария дизайнер. И чёрта лысого её так просто отпустят с работы: по её словам, она там тоже за пятерых пашет.
— А никак. Зачем такая жизнь, где мы друг друга только по утрам и замечаем? За меня не бойся. Берёшь в помощницы?
Такого взгляда я давно не помнил. Раза три или четыре в жизни она так смотрела. И становилось ясно: впереди испытания, но мы прорвёмся. И всегда прорывались. С боями, но прорывались.
— Беру, — согласился я и был награждён её счастливым смехом. Раньше бы, возможно, отчасти и обиделся бы. Но не сейчас.
— У нас ещё два часа, — она смотрела мне в глаза. — И если ты попробуешь сказать, что не думаешь о том же, о чём и я, я тебя покусаю!
5
Много чего случилось после того разговора. Главное: мы стали действительно замечать друг друга. Близнецам, в эту пору их жизни, родители — всё больше докука и элемент ненужной строгости. Им со сверстниками сейчас куда интереснее.
А вот мы стали замечать друг друга. И не только в смысле близости — она тоже как бы естественно покидала уже нашу жизнь, хотя ничего естественного в том не было. Просто научились замечать друг друга. Казалось бы, просто спросить — не нужно ли чего? А спросишь, и сразу чувствуешь: и тебе приятно, и тому, кого спрашиваешь. И как такое могло забыться?
Мария работала, наверное, ещё больше меня. Мы вынули второй компьютер, «складной», как его называла Мария. Ноутбук она брала с собой в командировки — и то всё больше почитать книги и посмотреть фильмы в дороге. А вот теперь и ему нашлось применение. И мы искали, искали, искали…
Конвент под скромным названием «Terra Incognita» основала группа студентов, помешанных на фантастике, а впоследствии к ним примкнул, и стал вдохновителем мало кому известный, кроме академических кругов, прозаик Бирюков. Сергей Федорович. А теперь эстафету подхватил его сын, Борис. Который, правда, не пишет под своим именем, только под псевдонимом. То, что Сибирь во многом ещё неизвестная земля, не спорил никто, но как найти повод, эмблему? Бирюков-старший давно уже отошёл в лучший мир, да и мало кому известен. При всём уважении, его знают и могут оценить его труды очень немногие. Кто тогда?
…И именно Мария отыскала кандидатуру: Пётр Шилов.
На первый взгляд, дело было безнадёжным. О Шилове известно примерно столько же, сколько о Гераклите: есть портрет, известно несколько интересных мыслей, да название фундаментального труда этого философа, «Основ», который никто никогда не читал: в ту пору, когда Шилов завершал его, в России началась вначале война, потом пришла революция, за ней много других потрясений. Так и сгинули «Основы». По версии, которую озвучил один преподаватель из Университета, пошли те основы на самокрутки. Это если повезло: могли и в туалете на гвоздике оказаться.
Я, помнится, не удержался от иронической улыбки, едва расслышал имя. Но Мария, как ни странно, ни посмотрела уничтожающе, ни укусила (насчёт укусов она не шутит), ни даже не ответила в том же стиле. Просто добавила:
— А ты у графа спроси.
— И спрошу, — я поднялся на ноги. Действительно, господин Толстой сам рекомендовал обращаться. Правильнее было бы позвонить Ульянову, который ведал административными сторонами подготовки, но мне было боязно. Уж не знаю, почему.
Граф оказался в добродушном настроении, и такого его ответа, я, признаться, не ожидал.
— Шилов? — он откинулся на спинку кресла, и я уже ждал снисходительной, но всё равно неприятной улыбки. Граф, однако, просиял и выпрямился.
— А идея отменная! — пояснил он на словах. — Я уверен, что «Основы» вовсе не пропали. Вы ведь читали выдержки? Замечательно. Да, отличная кандидатура. Мы очень мало знаем о нашей, российской философии. Крайне мало, я бы сказал — непозволительно…
Я слушал, внимательно кивая. Графа порой заносит, по его же словам, но обрывать его не хотелось, хотелось слушать. Чем-то он мне напоминал другого известного деятеля, а именно Дизраэли. Определённый дар убеждения, и немалый.
— Решено, — граф поднялся из роскошного кресла. Поднялся и я. — Действуйте, господин Ерёмин. О Шилове мы знаем крайне мало, а надо знать больше. Нужны факты. Если потребуются ресурсы, люди, специалисты — обращайтесь.
Вот ещё, подумал я. Нет, я обращусь. Но только тогда, когда своих сил будет недоставать. Мы с Марией сами поднялись на ноги, и никогда не просили помощи. Но и не отказывались, когда предлагалась. Именно так и добились всего сами, чем и гордимся.
— Спасибо, — ответил я на словах, принимая протянутую руку. — Как будут новости, сразу же сообщу.
6
Легко сказать — искать.
Я не один ведь такой умный, кому пришла в голову идея собрать сведения о Шилове. Искали целые институты и другие организации, на эту тему даже написаны монографии и диссертации. Шутка ли — человек, сыгравший такую роль в просвещении, переводчик множества интереснейших работ по философии и языкознанию, а о нём самом почти ничего не известно, и труд все жизни утерян!