У истории своеобразное чувство юмора.
Дома мы устроили с Марией мозговой штурм. Конечно, она собрала всё то, что было по Шилову в открытом доступе. И даже договорилась о встрече с древним профессором исторических наук, Самарским Николаем Давыдовичем, который из всех мирских благ ценил редкий сорт чая. И вот я потратил почти трое суток, добывая именно такой чай. Словно пароль: не возьмёшь с собой, встречи не будет.
Почему именно Самарский? По словам Марии, профессор неоднократно упоминал, что видел того самого Шилова своими глазами. Судя по возрасту профессора, отметившего столетний юбилей в середине двенадцатого года, это вполне возможно.
Для человека ста пяти лет от роду, Самарский сохранился очень и очень неплохо. Я был морально готов к встрече с человеком, уже плохо понимающим, кто он, где он и почему. Но двери мне открыл низенький, седовласый, но в целом очень крепкий мужчина. Естественно, и морщины, и прочие неизбежные признаки старости. Но я сразу заметил стоящие у дивана в гостиной пудовые гири, и не думаю, что они пылятся там по забывчивости, или же просто украшают собой интерьер.
Да и рукопожатие профессора оказалось стальным. Вот бы к такому возрасту остаться таким же крепким!
— А, вижу, вижу, вас уже проинформировали, — для человека невысокого и, прямо скажем, не атлетического сложения голос профессора оказался густым басом. — Проходите, господин Ерёмин. Что ж, начнём с домашнего задания.
Я растерялся на долю секунды.
— Простите, с чего?
Профессор рассмеялся и дружески похлопал меня по плечу. Я постарался, чтобы на лице ничего не отразилось. Гири явно не скучают неделями у дивана — такой силы я не ожидал.
— Ну как же. Вам рассказали, насколько я эксцентричен. Рассказали, конечно же, про чай. И предупредили, что я требую полного знания о том, что мне дарят. Верно?
Прямое попадание по всем пунктам.
— Ну, не меняйтесь так в лице, а проходите за мной. Я вас чаем угощу. Не беспокойтесь, другим. Красным. Полторы ложки на чашку, без сахара, но с чем-нибудь вприкуску. Печеньем, например. Верно?
Я чуть не сел прямо на пол. Откуда он знает??
Профессор благодушно рассмеялся.
— Я тоже стараюсь наводить справки о тех, с кем буду общаться. Идёмте, идёмте. Руки можете вымыть вон там.
Шилов предлагал другой путь познания окружающего мира. Не то чтобы по сути своей путь был оригинальным, поскольку принцип «познай себя» был неоднократно высказан за много тысяч лет до рождения Шилова.
Оригинальным было в какой-то мере обоснование, почему человек, не ведущий здоровый образ жизни, не сможет приблизиться к пониманию сути своих взаимоотношений с окружающим миром. И почему человек, не ведущий здоровый образ мышления, не сможет вести здоровый образ жизни.
— Разумеется, Шилов хорошо знал буддизм, — пояснил профессор. — Он потратил много сил и средств, чтобы лично знакомиться и общаться с выдающимися мыслителями своей эпохи. Кстати, он не признавал никакого опосредованного общения как способа получить подлинное знание. Только личное общение.
Интересно! О таком факте биографии Шилова я не знал. Нигде не нашёл об этом ни слова. Откуда профессор знает?
— Лично встречался, — пояснил Самарский, наливая нам с ним ещё чая. — Это только кажется, Константин Николаевич, что дети ничего не помнят. Я запоминал всё. На меня он произвёл огромное впечатление уже тогда.
Профессор ничуть не возражал против диктофона — на память не жалуюсь, но держать оригинал, так сказать, под рукой куда удобнее. Картина прорисовывалась не очень радужная.
По словам профессора, Шилов, помимо прочего, был большой любитель розыгрышей и шуток. Несгибаемый оптимист, он прошёл вместе с Россией все периоды смуты, и каким-то чудом выжил, невзирая на то, что его недолюбливали все противоборствующие силы.
На так называемых простых людей, по словам Самарского, Шилов производил впечатление чуть ли не святого. Следуя своему принципу здорового образа мышления, Шилов быстро и чётко приводил в порядок умы тех, с кем общался. Неважно, был ли у человека пустяковый вопрос, не дававший покоя, или же серьёзный кризис — Шилов за несколько минут общения помогал найти решение. Не сам находил — что-то такое делал с человеком простым разговором, что человек сам в себе разбирался.
И всё это Самарский запомнил, когда ему было шесть или семь лет? Поверить трудно.
— А что бы вы сказали, господин Ерёмин, если бы я заявил, что неоднократно встречался с Петром Шиловым уже в конце двадцатого века? — спросил Самарский неожиданно, внимательно глядя на моё лицо. Странно, но на моём лице ничего такого не отразилось. После вторжения в мою реальность графа Толстого и Ульянова-Ленина меня не так-то просто удивить. Я улыбнулся и развёл руками.
— Спасибо за вежливый ответ. Так вот, Шилов, среди прочего, утверждал, что человек, с которым общаешься долго и ярко, остаётся в тебе. Остаётся как часть тебя. В материалистическом понимании — Шилов был, как ни странно, убеждённым материалистом. То, что составляет личность — Шилов понимал это как неосязаемую, но материальную часть мира — сплавляется, смешивается с вашей. Вы как бы получаете возможность общаться с таким человеком впоследствии. Словно он остаётся с вами, даже если его физическое существование прекратилось.
— Всё это вы сумели запомнить почти сто лет назад?!
— Не только. Я читал «Основы». Не все, только часть. Вас ведь интересует, куда делся этот труд? Это было делом всей жизни Шилова. Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что он позволил бы ему пропасть без следа.
7
Мария выслушала «отчёт» о визите к Самарскому очень внимательно. Основная мысль, которую Самарский высказал почти сразу, теперь не давала покоя: Шилов предвидел возможные потрясения, и позаботился о том, чтобы «Основы» их пережили. То, чему он учил, вряд ли могло понравиться каким бы то ни было властям: помимо прочего, Шилов был твёрд в следующем убеждении: народ должен быть образованным.
Ну и кому нужен, если вдуматься, образованный, разбирающийся в происходящем, народ?
…Разумеется, особняк Шиловых исследовали не раз. Просвечивали и простукивали, искали тайники и прочее — ломать его не позволили, высокий чиновник новой власти облюбовал особняк, и проводить подробные исследования не позволил. Не позволили и впоследствии, когда в особняке последовательно помещались школа, библиотека, краеведческий музей и, наконец, музей самого Шилова. Где и лежат сейчас все немногие сохранившиеся личные вещи философа.
В особняке, возможно, искать нечего. Вначале я вместо «возможно» сказал «очевидно», но после короткой, но жаркой полемики с Марией признал, что ничего очевидного нет. Шилов любил розыгрыши. От Самарского я привёз фотографии пяти переписанных страниц «Основ» — всё, что осталось от труда. Ну и диктофон, где лежало всё остальное.
Итак, где искать «Основы»? И, главное, когда? Я припомнил, что оба, Ульянов и Толстой, предлагали административные ресурсы. Может, пора ими воспользоваться?
И мы сели думать, как лучше всего воспользоваться упомянутыми ресурсами.
Граф Толстой внимательно выслушал все пришедшие к нам в голову идеи. Собственно, Самарский сказал практически прямым текстом: идите в народ. Езжайте по деревням. Ещё сохранились те, которые были при Шилове, ещё живы люди, или их потомки, которые видели его лично. Там и узнавайте. Если что и можно узнать, только там.
— Мы с супругой провели исследование, — заключил я. — Вот деревни. Нам хотелось бы объехать их все, расспросить людей. Я думаю, будет лучше, если с нами не будет никого из представителей власти.
Граф покивал, и я заметил азарт в его глазах.
— Замечательная идея, господин Ерёмин! А ведь верно: когда нам нужна помощь, когда что-то следует восстановить или исцелить, куда мы идём? В народ! Оттуда все наши силы, там источник нашей стойкости. А культура, за которую мы с вами радеем, она откуда? Всё от народа и для него. Я всё понял. Сейчас, если не возражаете подождать…
В дверь коротко постучали.
— Как всегда вовремя, — просиял граф. — Господин губернатор, позвольте вам представить. Супруги Ерёмины. Те самые, усилиями которых возрождается литературная ассамблея в Новосибирске.
— Очень приятно! — рукопожатие губернатора было стальным, взгляд — твёрдым. Я знал, что это — один из немногих высокопоставленных чиновников, который не на словах помогал грядущему конвенту.
Одно меня поразило, но, похоже, только меня. Как и многое другое за прошедшие с момента первого разговора с графом дни.
Губернатора звали Петром Аркадьевичем Столыпиным.
— Не буду кривить душой, — губернатор быстро ознакомился со всеми бумагами, которые не так давно я подал графу на резолюцию. — Господин Бронштейн, зам. министра культуры, каждый день радует меня своими звонками. Он требует, чтобы именно министерству поручили проведение конвента. По его словам, — губернатор смотрел мне в лицо, и я старался не выказывать никаких чувств, — мы не можем позволить передать судьбу конвента в руки дилетантов. Скажите откровенно, господин Ерёмин, госпожа Ерёмина, — Мария выдержала его взгляд, не моргнув и глазом. — Справитесь? Короткий ответ, пожалуйста.
— Справимся, — мы ответили хором, слаженно, словно репетировали.
Губернатор кивнул.
— Мы поможем вам с расселением гостей и транспортом. Всё остальное — ваша забота, господин Ерёмин. Зам. министра убеждал меня, что вы будете просить у властей денег, что сами ничего не сможете сделать. Говорите открыто, господин Ерёмин — вы приходили к господину Толстому, чтобы получить финансирование?
— Если предложат, мы не откажемся. Но просить не собирались.
Губернатор вновь кивнул и пожал руки всем присутствующим, начав с Марии.
— Удачи! Держите меня в курсе. — И был таков.
Граф вздохнул.