— А теперь я, придя с работы, на вторую вахту заступаю, — сокрушенно сказала Катерина Михайловна, машинально покручивая золотое кольцо на безымянном пальце правой руки, как будто пожалела о принятом когда-то решении и ей отчаянно хотелось его снять. — Климент Кузьмич парочкой готовых котлет из кулинарии не обходится. Он в деревне вырос, в многодетной семье. Там было принято готовить сразу и много. Если котлеты — то сразу четыре противня минимум. Если борщ — так в кастрюле размером с бак, в котором я белье кипячу. Я ему уж говорила, говорила: «Клим, дорогой, ну не могу я неделю есть борщ, понимаешь?». А он уперся в свое и талдычит: «Ничего ты не понимаешь, еды должно быть много. А если гости придут?». Ну так для гостей я и шарлотку могу сделать. К нам голодная рота солдат не приходит. А еще я раньше двенадцати теперь не ложусь — то планы учебные проверяю, то родителям домой звоню, если учителя жалуются. А ему, видите ли, очень нужно, чтобы я рядом с ним сидела в обнимочку и выпуск вечерних новостей смотрела.
Я грустно улыбнулась, чуть отвернувшись, чтобы расстроенная новоиспеченная жена меня не видела. Да уж, знакомо. Любовная лодка разбилась о быт. Такое часто случается, когда взрослые уже не молодые люди начинают жить вместе, особенно — если у одного или сразу двоих не было опыта совместного быта. У каждого человека уже к тридцати годам, как правило, есть определенный набор бытовых привычек, от которых он отказывается или вовсе не собирается, или делает это, но крайне неохотно.
Мы с Георгием поначалу тоже ссорились из-за невынесенного мусорного ведра или забытой в раковине грязной тарелки, а потом, разбив парочку тарелок в пылу ругани, решили не испытывать больше наш союз на прочность и обратиться за помощью к психологу. И нежданно-негаданно спустя пару-тройку месяцев наша пока еще не очень крепкая семейная лодка перестала биться о быт и начала тихо-мирно покачиваться на волнах. Нет, ее, конечно, иногда потряхивает, но мы с этим справляемся. А ссоры из-за грязной посуды вообще сошли на нет, как только мы купили посудомоечную машину. Вообще, как я поняла, многих конфликтов можно избежать, если проблемы сразу обсуждать, а не замалчивать.
Но Катерина Михайловна со своим Климентом Кузьмичом живут, к сожалению, совсем в другое время. Ни она, ни он, ни даже Лида к психологу не пойдут — тогда это просто было не принято. Вот и жили семейные пары годами и даже десятилетиями, копя обиды друг на друга. Ну ладно, не мое это дело. Молодые бранятся — только тешатся. Катерина Михайловна с Климентом Кузьмичом — люди пожилые, опытные, мудрые. Разберутся и без меня. А вот подруге Лидочке надо как-то помочь…
— Здравствуйте, Дарья Ивановна! — повторил длинноволосый парень в джинсах, неожиданно подскочивший ко мне. — Не узнали? Извините, не хотел напугать.
Я опустила сумку с тетрадями, которую прижала к груди, приготовившись к обороне, и вгляделась в его лицо. Длинные рыжие волосы обрамляли плечи, а руки с тонкими музыкальными пальцами держали какой-то круглый длинный футляр, который я издалека приняла за палку. С такими обычно ходят художники.
— Сережка? — облегченно выдохнула я. — Вот так вымахал! Ну точно! Ты же говорил, что тут где-то живешь!
— Ага, — рассмеялся бывший школьный «хулиган» Сергей Лютиков. Он был одним из восьмиклассников, шефство над которыми мне поручили во время моего прошлого путешествия в Советский Союз. Почему-то моя реакция не вызвала у него удивления. Может, мы и впрямь давно не виделись? Скорее всего, так и есть… Школу-то он давно окончил. Бывшие выпускники не захаживают к своим учителям каждый день.
— Тыщу лет Вас не видел, — затараторил парень, осторожно беря у меня из рук сумку. — Я помогу? Ого, тяжеленная какая! Опять «кирпичи», то есть тетрадки носите? Пойдемте провожу до метро! Уж извините, что первого сентября к Вам не зашел, на работе допоздна засиделся.
И он уверенно двинулся вперед. Я засеменила следом.
— Расскажи хоть, как жизнь у тебя сложилась, — поинтересовалась я. — Слышала, в Суриковском институте учился?
— Да, поступил, правда, не с первого раза. Пришлось попотеть, чтобы пробиться. Окончил год назад, работаю вот в театре художником-оформителем, — охотно откликнулся Сережка. — Живу тут же, с мамой и отчимом… Скорее бы съехать, что ли. Надоело…
На мгновение я узнала в этом рослом сутулом парне робкого, застенчивого и неуверенного в себе парнишку-восьмиклассника, который был невероятно талантлив, но страдал от кучи комплексов. В семье ему приходилось несладко: мать и отчим были заняты собой и на ребенка особого внимания не обращали. Поэтому, собственно, он и связался поначалу с местной шпаной и проиграл в карты главарю по кличке «Гвоздь» сумму, в то время эквивалентную целой зарплате учителя.
Тогда я долго думала, как же наконец донести до Сережкиных родителей, что надо бы хотя бы иногда заниматься ребенком. Не придумав ничего лучше, я решила воспользоваться своим статусом классного руководителя и заявилась к ним на порог, почитав предварительно несколько статей по педагогике. Однако из этого визита ничего хорошего не вышло.
— Наш стервец опять чего-то учудил? — равнодушно спросила меня открывшая дверь женщина в фартуке с холодным, будто каменным лицом. — Так и знала. Иначе бы не пришли.
— Эмм… учудил? — глупо переспросила я. Все научные термины и определения мигом вылетели у меня из головы. Кажется, с матерью, не называющей своего ребенка иначе как «стервец», все разговоры бессмысленны.
— Ну да… А чего хотите-то? Не просто же так Вы на порог заявились, — не предлагая войти, поинтересовалась Сережина мама.
Набрав воздуха в легкие, я вспомнила наконец заготовленную речь и попыталась крайне вежливо, но настойчиво намекнуть ей, что с ребенком неплохо бы хотя бы иногда разговаривать и интересоваться его жизнью.
Мои самые худшие предположения оправдались. Сережка был абсолютно прав: на него попросту было всем начхать.
— Нам с мужем некогда с ним возиться. Он не грудной ребенок, а большой парень. Какие там у него «проблемы в общении», нам совершенно все равно. Сам пусть со своими «тараканами» разбирается. Нам деньги нужно зарабатывать. — резким, рубаным тоном протявкала горе-родительница и захлопнула дверь перед моим носом. Поняв, что тут глухо, как в танке, больше я визитов не наносила. А Сережкиной родительнице даже посочувствовала — вряд ли такую мать может ждать хорошее отношение в старости от ребенка, которого она презирала всю свою жизнь.
Тут я снова обратила внимание на то, как сейчас выглядит Сережка. Длинные волосы, широкие джинсы, какие-то странные аляповатые ботинки… Неужто передо мной настоящий «олдовый» хиппи? Как интересно! Надо бы расспросить его, как живут и чем дышат неформалы семидесятых, «дети цветов». А то кто его знает, вдруг мое теперешнее путешествие будет совсем коротеньким, и уже завтра я снова проснусь в двадцать первом веке, рядом с моим женихом Георгием.
— Make love not war? — нерешительно спросила я у него.
Сережка с удивлением воззрился на меня, а потом рассмеялся.
— Ну да… а что?
— А не боишься так по улицам ходить? Вдруг шпана пристанет…
— Да не… той шпаны, которая вокруг «Гвоздя» крутилась, тут уже нет, — рассудительно сказал Сережка. — Он на кражах квартир в итоге попался и сел. Не надумал ничего умнее, как телевизор у соседки вынести. Помните, Володя тот, «Мосгаз» который, тоже на этом погорел? По номеру быстро вычислили. Как «Гвоздя» «закрыли», так все и разбежались. Да они и раньше меня не трогали, после того, как я в карты выиграл.
— А где теперь этот «Гвоздь»?
— Понятия не имею, — равнодушно пожал плечами Лютиков. — Я с ним не разговаривал после той игры в карты. Он меня тогда десятой дорогой обходить стал.
— А где ваши собираются обычно? — продолжала я расспросы.
— А Вам зачем? — спросил Сережка, с любопытством глядя на меня.
— Ну… так… исключительно из научного интереса, — на ходу придумала я. — Я же педагог, нужно знать, чем живет и дышит теперешняя молодежь.
Мы двинулись к станции метро «Сокол». Я едва поспевала за выросшим Сережкой. Тот, заметив, что мне неудобно за ним семенить, сбавил шаг. По дороге бывший восьмиклассник кое-что рассказал мне о культуре хиппи, а я, внимательно его слушая, параллельно пыталась вспомнить все, что уже знала на тот момент.
Насколько я помню, движение хиппи захлестнуло столицу в конце семидесятых годов. Представителей этого течения легко можно было отыскать почти в каждом крупном городе СССР на так называемых «тусовках». В Москве же основными местами сбора были «Психодром № 2», «Фрунзенский садик» (на улице Знаменка), «Пушка» (Пушкинская площадь), Арбат или «Гоголя» (Гоголевский бульвар).
В массовом сознании в те годы слово «хиппи» вызывало в большинстве своем негативные ассоциации. При слове «хиппи» многие представляли себе неопрятных молодых людей с длинными волосами, бездельников, в общем, полную противоположность культивировавшемуся тогда образу «строителя коммунизма». Вот парень, поехавший строить БАМ — другое дело… Тот — образец для подражания, идейный и сознательный гражданин.
Для обывателей хиппи просто бездельниками, хулиганами, тунеядцы. Этих странноватых парней и девчонок недолюбливали так же, как когда-то стиляг. Они и впрямь пришли на смену стилягам, но если первое движение зародилось внутри СССР, то культура хиппи, пришедшая из так ненавидимых многими Соединенных штатов Америки, со временем охватила весь мир.
Как мне рассказал Сережка, хиппи были довольно дружелюбными и не оставляли своих в беде. Так, любой мог прийти в популярное у «хипарей» место и сказать: «Чуваки, мне негде ночевать!». Московские хиппи не оставляли бедолаг в беде: давали ночлег, еду, помогали…
Быть хиппи по тем временам было довольно опасно. Люди, ходящие по улицам в майках с бахромой, фенечками на руках и в волосах, воспринимались обществом в лучшем случае как городские сумасшедшие. Им не просто кричали вслед обзывательства и насмешки: могли схватить за одежду, избить, потащить в полицию…