Зато ему здорово влетело, когда его нашли на крыше школьной столовой. Компашка Дадли гналась за ним, как обычно, как вдруг ко всеобщему (в том числе и его самого) удивлению обнаружилось, что Гарри сидит возле дымохода. Классная руководительница отправила его домой с очень сердитой запиской, в которой она сообщала мистеру и миссис Дурсли, что Гарри взял моду лазить по крышам. Но ведь он только хотел (кричал он дяде Вернону через запертую дверь чулана) прыгнуть за большой мусорный ящик около дверей столовой. Гарри решил тогда, что его просто подхватило порывом ветра.
Сегодня же всё обещалось пройти гладко. За то, чтобы провести день в любом месте, которое не было школой, чуланом или пропахшей капустой гостиной миссис Фигг, Гарри был готов даже сидеть между Пирсом и Дадли.
Всю дорогу дядя Вернон на что-то жаловался тёте Петунии. Он очень любил жаловаться; среди любимых предметов его жалоб были сослуживцы, Гарри, городская управа, Гарри, банк и Гарри. Этим утром он остановил своё внимание на мотоциклах.
— …носятся тут как чокнутые, хулиганьё желторотое, — проскрипел он, когда мотоцикл обогнал их машину.
— А я сон видел про мотоцикл, — внезапно вспомнил Гарри. — Я на нём летел.
Дядя Вернон чуть не врезался в переднюю машину. Он крутанулся на своём сиденье и заорал на Гарри, обернув к нему своё лицо — огромную свёклу с усами:
— МОТОЦИКЛЫ НЕ ЛЕТАЮТ!!!
Дадли и Пирс захихикали.
— Что я, не знаю, что ли? — сказал Гарри. — Это ведь был сон!
И сразу же пожалел, что сказал. Была на свете лишь одна вещь, которую Дурсли не терпели ещё сильнее, чем его дурацкие вопросы — а именно, когда он пытался говорить о том, как что-то выглядело или вело себя неподобающим образом, будь то даже во сне или в мультике. Похоже, они боялись, что он наберётся с этого каких-нибудь странных мыслей.
Суббота выдалась солнечная, и в зоопарке было полно народу, все с семьями. Дадли и Пирсу Дурсли купили по здоровенному эскимо, а поскольку улыбающаяся продавщица в киоске успела и у Гарри спросить, чего ему хочется, прежде чем его оттащили, то перепало и ему — самая дешёвая лимонная сосулька. Но Гарри и она показалась совсем недурной, и он с удовольствием её облизывал, глядя на гориллу, которая чесала себе затылок. Горилла удивительным образом смахивала на Дадли — разве что волосы у неё не были светлыми.
Гарри и припомнить не мог, когда у него ещё было такое чудное утро. На всякий случай он тщательно старался держаться подальше от своего семейства, чтобы Дадли и Пирс, которым глазеть на зверей к обеду уже порядком надоело, не решили от скуки развлечься своим излюбленным способом — то есть, побить его. Обедали они в столовой прямо в зоопарке. Дадли устроил истерику из-за того, что шарик ванильного мороженого в его десерте оказался сверху от шарика клубничного, в то время как ему хотелось наоборот, и дяде Вернону пришлось купить ему ещё одну порцию, а Гарри было дозволено доесть неправильную.
Задним-то числом Гарри потом сообразил, что день шёл уж слишком подозрительно хорошо, и так долго продолжаться не могло.
После обеда они направились в террариум. Внутри было прохладно и полутемно, а стены были усеяны множеством ярко освещённых витрин. За их толстыми стёклами разнообразные змеи и ящерицы ползали, скользили и всячески пресмыкались среди расставленных камней и кореньев. Дадли и Пирс пришли в основном из-за гигантских ядовитых кобр и толстенных удавов, способных раздавить человека, как щепку. Дадли тут же направился прямиком к самой огромной из всех змей. Казалось, она могла дважды обвиться вокруг автомобиля дяди Вернона и одним движением превратить его в консервную банку — но делать ей это было явно лень. И вообще она крепко спала.
Дадли прижался носом к стеклу и уставился на тускло отливающие золотом кольца.
— Ну чего она лежит? Пусть сделает что-нибудь, — завыл он, обращаясь к отцу. Дядя Вернон хлопнул по стеклу; змея и не шелохнулась.
— Давай ещё, — потребовал Дадли. Дядя Вернон крепко постучал в стекло костяшками пальцев, но змея спала себе.
— Ску-учно, — проныл Дадли и пошлёпал прочь.
Гарри придвинулся поближе к вольеру и внимательно посмотрел на змею. Он на её месте, наверное, сдох бы тут с тоски — поговорить не с кем, а вместо этого ходят всякие разные целыми днями, барабанят по стеклу, дремать мешают. Не лучше, наверное, чем спать в чулане, когда тётя Петуния молотит в дверь, пытаясь его разбудить. Ему-то по крайней мере хоть разрешали бывать в других комнатах. Змея вдруг раскрыла свои глазки-пуговки. Потом очень-очень медленно подняла голову так, что её глаза смотрели в глаза Гарри.
А потом она подмигнула ему.
Гарри оторопел. Потом быстро оглянулся, чтобы проверить, не видел ли кто. Никто, похоже, на них внимания не обратил. Тогда он повернулся обратно и подмигнул змее в ответ.
Змея дёрнула головой в сторону дяди Вернона и Дадли и закатила глаза. Взгляд её совершенно ясно говорил:
— И такая дребедень…
— Да уж, — пробормотал Гарри, хотя и не был уверен, что змея могла его расслышать через стекло. — Представляю, как тебе это всё надоело.
Змея утвердительно закивала.
— А ты откуда будешь? — спросил Гарри.
Вместо ответа змея ткнула хвостом в маленькую табличку рядом с вольером. Гарри поглядел на неё.
«Боа констриктор. Бразилия.»
— И как оно там?
Боа констриктор снова ткнул хвостом в табличку, и Гарри прочёл следующую строку:
«Экземпляр выращен в неволе.»
— А, ясно. Ты, значит, никогда в Бразилии не был?
Змея замотала головой, и тут сзади Гарри раздался оглушительный вой, так что они оба даже подскочили.
— Дадли! Мистер Дурсли! Идите скорей, посмотрите на змеюку! Она тут такое выделывает!!!
Дадли ковылял к ним со всей быстротой, на какую был способен.
— А ну, двинься, — сказал он Гарри и врезал ему под ребра.
От неожиданности Гарри потерял равновесие и грохнулся на цементный пол. Дальнейшее произошло так быстро, что никто не уловил момент, когда оно случилось. Пирс и Дадли налегали на стекло, стараясь получше разобрать, что делала змея, а в следующую секунду они оба отпрянули, вереща в ужасе.
Гарри приподнялся, сел — и тоже задохнулся от страха: стекло, отделяющее их от вольера с удавом, исчезло. Огромная змея быстро раскручивала свои кольца, стекая вниз. Люди в террариуме принялись кричать; у дверей образовалась давка.
Гарри, не шевелясь, смотрел, как удав скользнул мимо, и ему послышался низкий шипящий голос:
— Увижу ли Бразилию на с-с-старости моей… С-с-спасибо, amigo![7]
Смотритель террариума пребывал в полной прострации.
— Но стекло-то! — повторял он. — Стекло-то куда делось?
Директор зоопарка настоял на том, чтобы лично преподнести тёте Петунии стакан крепкого сладкого чая, не переставая при этом извиняться. Пирс и Дадли только попискивали. Насколько Гарри мог заметить, всё, что змея себе позволила — это клацнуть на них пару раз зубами, проползая мимо, но это не помешало Дадли, как только он оказался в безопасности заднего сиденья машины дяди Вернона, поведать всем, как змея почти откусила ему ногу, в то время как Пирс вопил, что она пыталась его удушить. Но самым ужасным, по крайней мере для Гарри, было то, что Пирс заявил, оклемавшись:
— Ты ведь с ним разговаривал, правда, Гарри?
Дядя Вернон дождался, пока Пирс отъехал со своей матерью от их дома на достаточное расстояние, прежде чем обрушиться на Гарри. От ярости он едва мог говорить. Он смог лишь выдавить:
— Чулан… Немедленно… Сидеть… Без ужина!
После чего рухнул в кресло, и тёте Петунии пришлось приводить его в чувство большим стаканом коньяку.
Лёжа в кромешной тьме своего чулана, Гарри думал, как было бы хорошо, если бы у него были часы. Он не знал, который час, и поэтому не был уверен, улеглись ли Дурсли уже или ещё нет. Пока они не заснули, он не решался прокрасться на кухню раздобыть чего-нибудь съестного.
Он прожил в семье Дурсли уже почти десять лет — десять лет сплошного несчастья. Он жил здесь с тех пор, как помнил себя, с тех пор, как его родители погибли в этой катастрофе, оставив его совсем ещё младенцем. Он никак не мог представить себя в автомобиле во время аварии, которая унесла их жизни.
Иногда, лёжа часами в темноте и копаясь в обрывках своей памяти, он натыкался на странное видение: ослепительную вспышку, почему-то зелёного цвета, и обжигающую боль во лбу. Наверное, это и была авария, хотя оставалось непонятным, откуда взялся зелёный свет. Своих родителей он не помнил совсем. Его дядя и тётя никогда о них не упоминали, а вопросы задавать было, само собой, запрещено. В доме не было ни одной их фотографии.
Когда Гарри был поменьше, он любил мечтать, что откуда ни возьмись явится какой-нибудь неизвестный дальний родственник и заберёт его с собой, но никто так и не появился; Дурсли оставались единственными его родственниками. Несмотря на это, временами ему казалось (возможно, просто оттого, что ему бы этого очень хотелось), что незнакомые люди на улице его почему-то знают. И не просто незнакомые, а ещё и странные в придачу. Раз, когда он с тётей Петунией и Дадли был в магазине, какой-то крошечный человечек в фиолетовом цилиндре поклонился ему. Тётя Петуния долго в ярости выпытывала у Гарри, откуда он его знает, а потом выскочила с обоими мальчиками из магазина, ничего не купив. Потом растрёпанная леди, вся в зелёном, приветливо помахала ему, когда он садился в автобус. А давеча какой-то лысый старик в лиловом пальто до пят и вовсе пожал ему руку и удалился, не сказав ни единого слова. И по какой-то причине все эти люди имели престранную привычку исчезать, едва Гарри собирался рассмотреть их повнимательнее.
В школе с Гарри никто не водился. Всем было известно, что шайка Дадли терпеть не может этого болвана Поттера, который вечно ходит в сломанных очках и мешковатых обносках, а с шайкой Дадли никому спорить не улыбалось.