Снизу донёсся вой — это Дадли сиреной ревел на свою мать:
— А я не хочу, чтобы он там был! Мне нужна эта комната! Пусть он уходит!
Гарри вздохнул и растянулся на постели. Ещё вчера он многое дал бы, чтобы тут оказаться. Сегодня же он с гораздо большей радостью сидел бы у себя в чулане под лестницей с тем письмом, чем здесь, наверху — но без него.
На следующее утро за завтраком все были необычайно молчаливы. Дадли до сих пор не мог оправиться от пережитого потрясения. Он уже орал, бил отца Смельтинговой палкой, нарочно сделал так, что его стошнило, пнул свою мать, даже запустил своей черепахой в стеклянную крышу парника — и всё равно его комнату ему не отдали. Гарри всё вспоминал вчерашнее утро и не мог себе простить, что не догадался развернуть письмо прямо в прихожей. Дядя Вернон и тётя Петуния просто мрачно поглядывали друг на друга.
Когда пришла почта, дядя Вернон, который, похоже, старался теперь быть с Гарри полюбезнее, заставил пойти за ней Дадли. Дадли, надувшись, отправился к двери, походя задевая своей палкой за всё, что ему попадалось на глаза. Потом он крикнул:
— А вот и ещё одно! «Г. Поттеру, Самая Маленькая Спальня, Оградный проезд, дом 4…»
Дядя Вернон выпрыгнул из кресла с задавленным воплем и помчался по коридору. Гарри не отставал от него ни на шаг. Для того, чтобы отобрать у Дадли письмо, дядя Вернону пришлось повалить его на пол — задача вдвойне сложная, учитывая, что Гарри в это время висел у него на шее. После короткой борьбы (при которой всем порядком досталось Смельтинговой палкой) дядя Вернон распрямился — задыхаясь, но крепко держа письмо в руке.
— Марш к себе в чу… — то есть, в спальню! — просипел он в сторону Гарри. — Дадли, а ты… ты просто марш отсюда.
Гарри кругами ходил по своей новой комнате. Кто-то неизвестный узнал, что его переселили из чулана, и этот кто-то также знал, что первое письмо он не получил. Может быть, они попробуют ещё разок? Уж на этот раз Гарри устроил бы всё, как надо. У него в голове уже родился план.
Будильник, починенный накануне, прозвонил ровно в шесть. Гарри быстро хлопнул по нему и беззвучно оделся. Самое главное — никого не разбудить, повторял он про себя, спускаясь вниз. Света он нигде не зажигал. Он собирался выйти на угол Оградного проезда, подождать почтальона и забрать у него почту для дома 4 прямо там, на улице. С бешено бьющимся сердцем он пробирался через тёмную прихожую к парадной двери, как вдруг…
— А-а-а!
Гарри подскочил, как ужаленный; ему показалось, что вместо коврика он наступил на что-то большое и мягкое — и живое!
Наверху включился свет, и Гарри к своему ужасу обнаружил, что большое и мягкое оказалось дядиным лицом. Дядя Вернон лежал в спальном мешке прямо у двери, явно намереваясь воспрепятствовать в точности тому, что Гарри пытался осуществить. Он поорал на Гарри с полчасика, устал и велел ему пойти и заварить чаю. Гарри поплёлся на кухню, а когда он вернулся, почта уже пришла (она свалилась дяде Вернону прямо в руки). Гарри сумел разглядеть три конверта, подписанных зелёными чернилами.
— Я хочу… — начал он, но было поздно — дядя Вернон уже рвал письма в мелкие клочья, прямо у него на глазах.
На работу дядя Вернон в тот день не пошёл. Он остался дома и заколотил гвоздями щель для писем и газет.
— Понимаешь, — объяснял он тёте Петунии слегка неразборчиво, потому что держал полный рот гвоздей, — если они так и не смогут их доставить, то придётся им эту затею бросить.
— Знаешь, Вернон, я как-то не уверена, что это подействует.
— Э, Петуния, этот народец — они себе на уме, будь покойна. У них всё не так, как у нас с тобой, — отвечал дядя Вернон, пытаясь забить очередной гвоздь куском пирога, который тётя Петуния ему только что принесла.
В пятницу Гарри пришёл по меньшей мере десяток писем. Поскольку щели в двери больше не было, в дом их протиснули под дверью и с обеих сторон косяка, а парочка залетела через вентиляцию в ванную на нижнем этаже. Дядя Вернон снова остался дома. Он собрал все письма, сжёг их, вытащил молоток и забрал досками обе двери — и парадную, и ту, которая выходила во двор. Выйти из дома теперь было невозможно. Работая, он мурлыкал себе под нос «Потихоньку по тюльпанам»[9] и вздрагивал от любого звука, даже негромкого.
В субботу ситуация начала слегка выходить из-под контроля. Двадцать четыре письма для Гарри проникли в дом, в свёрнутом виде, внутри двух дюжин яиц, которые озадаченному молочнику пришлось вручить тёте Петунии через форточку в гостиной. Пока дядя Вернон накручивал телефон, пытаясь выяснить, на кого следует орать на почте и в бакалее, тётя Петуния смолола письма в мясорубке.
— И кому же так мог понадобиться именно ты? — недоумённо спросил Дадли у Гарри.
Утром в воскресенье дядя Вернон сел завтракать в отличном расположении духа, хотя выглядел он, прямо скажем, неважно.
— Почта по воскресеньям не работает, — радостно пояснил он, намазывая джемом утреннюю газету[10], — а значит, эти проклятые письма не…
Что-то прогремело в трубе, вылетело из камина и пристукнуло его по затылку. Дядя Вернон смолк на полуслове. В следующее мгновение штук тридцать или сорок писем последовали за первым очередью, как из пулемёта. Все пригнулись, кроме Гарри, который вскочил, пытаясь поймать хотя бы одно…
— Вон! ВО-ОН!
Дядя Вернон сгрёб Гарри в охапку и выкинул в прихожую. Тётя Петуния и Дадли выскочили следом, прикрывая головы, потом выбежал сам дядя Вернон и захлопнул дверь. Судя по звукам, доносящимся из столовой, письма продолжали струиться — они шелестели, отскакивая от стен, и шлёпались на пол.
— Значит, так, — сказал дядя Вернон, пытаясь сохранять спокойствие в голосе, но в то же время выдирая огромные клочья из своих пышных усов. — Сейчас всем быстро собираться, и чтобы через пять минут были здесь в полной готовности. Мы уезжаем. С собой — только смену одежды. И без разговоров!
С одним оставшимся усом он выглядел так устрашающе, что возражать никто не посмел. Через десять минут все четверо кое-как протиснулись через забитую дверь и забрались в машину. Дядя Вернон взял с места и помчался по направлению к шоссе. Дадли хлюпал на заднем сиденье — дядя Вернон треснул его по лбу за то, что он всех задерживает, а он всего лишь упихивал в сумку компьютер, видеомагнитофон и телевизор.
Они ехали. И ехали. И ехали. Даже тётя Петуния не осмеливалась спросить, куда они ехали. Время от времени дядя Вернон круто разворачивался и ехал в обратном направлении.
— Оторваться… От них надо оторваться… — бормотал он при этом.
Весь день они ехали, ни разу не остановившись — ни отдохнуть, ни перекусить. К вечеру Дадли голосил не переставая. Ещё ни разу в жизни ему не было так плохо. Он был голоден, он пропустил целых пять любимых передач, да и без того, чтобы разнести на экране компьютера какого-нибудь космического пришельца, он тоже никогда так долго не обходился.
Наконец дядя Вернон затормозил около угрюмой гостинички на окраине какого-то большого города. Дадли и Гарри досталась комната с двумя кроватями, застеленными влажным несвежим бельём. Дадли вскоре захрапел, но к Гарри сон не шёл. Он сидел на подоконнике, глядя вниз на огни проезжающих машин, и думал…
На следующий день все завтракали лежалыми кукурузными хлопьями и хлебом с консервированными помидорами. Они уже заканчивали, когда к их столику подошла хозяйка гостиницы.
— Прощения просим, но может, из вас кого зовут Г. Поттер? У меня тут, значит, вот таких вот — целая гора на стойке валяется.
В руке она держала письмо, повернув его так, что на нём ясно читалось:
Г. Поттеру
Комната 17
Гостиница «Придорожная»
Кокворт
Гарри протянул руку, но дядя Вернон ловко выбил письмо из рук женщины.
Она с удивлением посмотрела, как оно упало на пол.
— Я их заберу, — сказал дядя Вернон, быстро встал и аккуратно вытолкал хозяйку из столовой.
— Милый, не лучше ли просто поехать домой? — робко предложила через несколько часов тётя Петуния, но дядя Вернон не обратил на неё никакого внимания.
Он напряжённо что-то искал — что именно, никому, кроме него, не было известно. Он завёл машину по грунтовой дороге в чащу леса, вылез, огляделся, покачал головой, забрался обратно, и они отправились дальше. Та же история повторилась посреди свежевспаханного поля, на подвесном мосту (в точности на середине между опорами) и на верхнем уровне многоэтажной автостоянки.
— Папа у нас чокнулся, правда, мамочка? — покорно спросил Дадли у тёти Петунии. День клонился к вечеру. Дядя Вернон выехал на берег моря, вышел из машины, запер всех внутри и исчез.
Начался дождь. Крупные капли барабанили по крыше машины. Дадли шмыгнул носом.
— Сегодня понедельник, — обратился он к матери. — Вечером будут показывать «Великого Умберто». Я хочу жить где-нибудь, где телевизор!
Понедельник. Гарри вдруг вспомнил: если сегодня и вправду понедельник (а Дадли по части дней недели можно было верить, он отсчитывал их по телепередачам и никогда не ошибался) — значит, завтра, во вторник, Гарри будет одиннадцать лет. Надо признать, что его дни рождения никогда особенно весёлыми не были; в прошлом году Дурсли подарили ему вешалку для рубашек и пару старых носков дяди Вернона. Но всё равно — не каждый же день тебе исполняется одиннадцать.
Вернулся дядя Вернон, широко улыбаясь. С собой он нёс длинный тонкий свёрток; вопрос тёти Петунии о том, что это он купил, он пропустил мимо ушей.
— Местечко нашёл — загляденье! — сказал он. — А ну-ка! Все на выход! Снаружи было уже очень зябко. Дядя Вернон указывал куда-то в море, в направлении чего-то, похожего на скалистый утёс, довольно далеко от берега. На верхушке утёса примостилась невообразимо жалкая и дряхлая лачуга. Уж чего-чего, а телевизора там, скорее всего, не было и в помине.
— В прогнозе — шторм! — ехидно продолжал дядя Вернон, похлопывая руками. — А этот джентльмен любезно согласился предоставить нам свою шлюпку!