– Мы преданы Господу и уверены в себе, – твердо заявил Эбнер, после чего молодые люди пожелали президенту спокойной ночи и удалились.
В пятницу Джон и Эбнер, спрятавшись за шторами, наблюдали из окна своей комнаты за тем, как по двору Йельского колледжа чинно вышагивала комиссия из Американского совета полномочных представителей по делам иностранных миссий. Они прибыли сюда, чтобы провести собеседования со студентами, которых не оставила равнодушными пламенная речь Кеоки Канакоа.
– Это же сам преподобный Торн! – в восхищении прошептал Эбнер, увидев главу комиссии. Впереди шёл высокий худощавый мужчина в длинной рясе и высоченной шляпе. Особенно бросались в глаза его косматые брови, крючковатый нос и огромный подбородок. Священник походил на сурового судью, и оба студента немного испугались встречи с ним.
Однако Джон Уиппл тревожился напрасно, потому что беседа с Элифалетом Торном у него получилась легкая и непринуждённая. Глава комиссии подался вперед и начал задавать вопросы, в то время как четверо его менее важных спутников просто внимательно слушали все, что происходило в аудитории.
– Скажите, не являетесь ли вы сыном преподобного Джошуа Уиппла из западной части штата Коннектикут? – с теплотой в голосе поинтересовался Элифалет Торн.
– Да, – кивнул Джон.
– Наверное, ваш отец сумел вырастить достойного набожного сына?
– Полагаю, что это так.
Вскоре стало очевидным, что члены комиссии быстро оценили будущего доктора Джона Уиппла как человека прямого, обаятельного, сообразительного, воспитанного в богобоязненной семье сельского священника.
– Вы уже прошли процесс обращения в веру? – тихо продолжал преподобный Торн.
– Да, в пятнадцать лет я уже серьезно задумывался над своим будущим, начал рассказывать Джон, – и колебался между медициной и семинарией. Я выбрал первое, поскольку тогда ещё не полностью был уверен, что до конца сумел понять Господа. Сам я не мог бы назвать себя набожным молодым человеком, хотя, конечно, всегда исправно посещал церковь. Но однажды, когда я возвращался из школы домой, я увидел на дороге нечто напоминающее смерч из пыли, приближающийся ко мне. И вскоре я услышал голос: "Готов ли ты служить мне всю свою жизнь?" И я ответил: "Да". Я был потрясен и не мог сдвинуться с места, а смерч завис надо мной, но я не почувствовал даже запаха пыли. С того момента я понял, что теперь знаю и понимаю Господа.
Пятеро суровых священников одобрительно закивали, поскольку подобное знакомство с Господом в последнее время стало делом привычным для Новой Англии – после Великого Пробуждения года. Никто тогда не знал, как именно происходит "обращение в веру", это свершалось всегда по-разному. Преподобный Торн ещё больше подался вперед и ледяным тоном спросил:
– Мистер Уиппл, если поначалу вы находились в сомнении относительно своего будущего и никак не могли выбрать между врачом и священником, поскольку, как вы уверяете, не знали Бога, так почему же впоследствии, когда Господь непосредственно обратился к вам, вы все же не решились поступить на факультет богословия?
– Эта проблема мучила меня достаточно долгое время, – признался Уиппл. Но мне очень нравилась медицина, и я подумал, что, став врачом, смогу служить Господу, используя сразу обе возможности.
– Что ж, это честный ответ, мистер Уиппл. Возвращайтесь к своим занятиям. Вы получите от нас письменный ответ, самое позднее, через неделю.
Вернувшись после собеседования в свою комнату, Джон пребывал в состоянии такого восторга, граничившего с экстазом, что не только не стал разговаривать с соседом, но даже не взглянул в сторону Эбнера. Уипплу казалось, что сейчас происходит нечто очень важное, будто он только что пережил самый грандиозный момент своего существования, и буквально минуту назад был так близок к Богу! Итак, он был готов полностью посвятить себя служению Господу, и никто и ничто в целом свете не смогло бы заставить его изменить свое решение. Ничего не объясняя, он заявил Эбнеру, что его кандидатура утверждена.
Совсем по-другому прошло собеседование у юного Хейла. Как только он предстал перед членами комиссии, в своем мешковатом, не по размеру костюме, с сальными волосами, прилипающими к болезненного цвета щекам, сутулый и неуклюжий, один из самых замечательных священников на целом свете невольно задался вопросом: "О Господи, почему же ты избрал своим слугой такого убогого и жалкого человечка?"
– Вы обращены в веру? – нетерпеливо спросил преподобный Торн.
– Да, – важно заявил Эбнер, но его пространные объяснения получились каким-то слишком напыщенными. Он почему-то начал чересчур долго и нудно объяснять, где именно располагался луг, и где находились его дом и школа. Правда, ни у кого не осталось сомнений, что Господь действительно беседовал с этим молодым человеком.
– Почему же вы все-таки решили служить в качестве миссионера? – задал свой следующий вопрос преподобный Торн.
– Потому что после того события на лугу я уже был твердо уверен в том, что посвящу Господу свою жизнь и останусь верен ему навсегда, – торопливо объяснил Эбнер.
Остальные члены комиссии сразу поняли, что этот юноша, к сожалению, производит не слишком благоприятное впечатление на самого Торна. Тот долгое время служил миссионером в Африке и хорошо знал, с какими проблемами приходится сталкиваться молодым людям в дальних странах. После серии собеседований с будущими миссионерами в колледже Уильямса Торн заявил своим помощникам: "Мы должны строжайшим образом избегать тех молодых людей, которые чересчур уверены в себе и в своих взаимоотношениях с Богом. Обычно они настолько гордятся собой, что не могут смириться с ролью миссионера, как человека, подчиняющегося Господу всегда и во всем, в самом широком смысле. Если мы сразу сможем определить таких людей и вовремя отсеять их, то сэкономим массу денег, а также избежим ненужных затруднений в дальних странах". Сейчас помощникам стало очевидно, что Торн как раз намеревается провести ту самую "чистку", о которой недавно предупреждал их, поскольку он прервал поток благочестивого красноречия Эбнера и заметил:
– Я спросил вас о том, почему вы захотели стать именно миссионером, и мне показалось, что вы так и не ответили на мой вопрос.
– Мне всегда хотелось служить Господу, – повторил Эбнер. – Но я не знал, что мое предназначение – стать миссионером, вплоть до августа года.
– И что же произошло в тот день? – Преподобный Торн начал терять терпение.
– Вы говорили об Африке в конгрегационной церкви в Мальборо, в штате Массачусетс. И я считаю, что в тот вечер произошло мое истинное пробуждение.
Услышав это, Элифалет Торн уронил голову на грудь и ущипнул себя за длинный нос, не зная, о чем спрашивать дальше.
– Что же именно произвело на вас столь сильное впечатление в проповеди преподобного Торна? – раздраженно спросил другой священник.
– На это я с легкостью отвечу вам, сэр, поскольку его слова с тех пор живут в моем сердце и служат мне идеалом. Он говорил прихожанам о миссии в Африке, и в частности сказал: "Мы считали себя словно одной семьей во Христе. Каждый вносил свой личный вклад в общее дело, и каждый посвящал себя святому долгу спасения заблудших душ". После того вечера я тоже стал пробовать заставить себя стать таким же членом семьи во Христе. Я научился работать с пилой, строить дома, потому что мечтал о том времени, когда меня пошлют в далекие края, где ещё нет жилья. Я научился шить и готовить пищу, а ещё вести бухгалтерию и разбираться в счетах. С тех пор как услышал проповедь преподобного Торна, я перестал считать себя только студентом колледжа или семинаристом. Я тренировал себя для того, чтобы однажды стать скромным членом той общей семьи, которую пошлют куда-нибудь очень далеко для служения Христу.
Это заявление Эбнера показалось Торну настолько сокрушительным и так соответствовало учению Христа, что даже сам священник, только что посчитавший студента человеком убогим и непригодным для миссионерской деятельности – что было, конечно, справедливым решением – внезапно осознал, что у юноши имеются все же незаурядные способности.
– Кое-кто из администрации колледжа, – начал священник, умышленно избегая произносить вслух имя президента Дэя, – сообщил мне о том, что вы полны самомнения относительно своего благочестия и священных обязанностей.
– Это верно, – ни на секунду не задумавшись, признался Эбнер. – Я понимаю, что с этим мне следует бороться, но дело в том, что никто из моих братьев и сестер не является набожным настолько, как это следовало бы. Большинство молодых людей, которые учатся здесь, в Йеле, также не слишком благочестивы. Сравнивая себя с ними, я и стал несколько тщеславен. Я сказал себе: "Господь выбрал меня, а не других". Мне стыдно признаться в том, что этот мой недостаток заметен моим учителям и наставникам. Но я полагаю, сэр, что если вы спросите их обо мне ещё раз, они признаются в том, что говорили обо мне таком, каким они привыкли видеть меня в прошлом. Я снова и снова повторял себе: "Тот, кто затаил гордыню в сердце своем, неприятен Господу". А ведь имен но это и произошло со мной, и я осознал все случившееся.
На преподобного Торна произвело сильно впечатление признание юноши. Очевидно, в нем произошли большие пере мены, если уж он помнил о том вечере августа года. Одно упоминание о проповеди пробудило приятные воспоминания у священника. Он снова представил себе ту церковь и собравшихся в ней людей. Ведь вскоре после этого он с грустью сообщил своим друзьям в Бостон: "Вечер я провел в Мальборо, где обратился к прихожанам со своей проповедью. Меня сильно расстроило самодовольство и равнодушие этих сытых и обеспеченных фермеров. Я мог с таким же успехом проповедовать перед коровами и овцами, поскольку ни один из селян так и не понял, зачем нужны миссионеры, и в чем заключается их задача".
Но вот теперь выясняется, что среди этих равнодушных фермеров все же находился один юноша с болезненным цветом лица, которого настолько сразила речь Торна, что теперь он захотел предстать перед комиссией, чтобы просить направить себя в качестве миссионера в дальнюю страну. Это совпадение было чересчур значительным, как показалось преподобному Торну. И неожиданно он увидел в Эбнере не только тщедушного парнишку с сальными волосами, который, однако, думает о себе чуть ли не как о самом Боге. Торн понял, что Хейла послал ему сам Господь для решения одной оч